Шестую улицу заполнила толпа: люди, переговариваясь, неторопливо прогуливались, фланировали, спешили по своим делам, катились в газовых сферах, гарцевали на всевозможных тварях в экзотической сбруе, сидели в экипажах, запряженных изнер-мистретльскими симбионтами, парили на силовых плотах и воздушных шарах. В вечной ночи под громадным куполом Города сияла увеселительная голограмма древнего бомбардировочного налета.
В ночном небе, по которому скользили лучи прожекторов, кружили тысячи крылатых летательных аппаратов, каждый с четырьмя или шестью реактивными двигателями. Угольно-черные клубы дыма и яркие вспышки, рассыпавшиеся огромными шарами тускло-красных искр, изображали ответный огонь систем противовоздушной обороны; среди бомбардировщиков метались аппараты поменьше, со сдвоенными двигателями: самолеты вели огонь с турелей и из орудий, установленных на крыльях и в носовых отсеках. Трассирующие снаряды вычерчивали во мгле пологие дуги – белые, желтые и красные; время от времени какой-нибудь самолет, объятый пламенем, устремлялся к земле или взрывался в воздухе. С неба дождем сыпались темные силуэты бомб, яркие вспышки и языки пламени взметались над соседними кварталами Города, но Шестую улицу не задевали. В целом Генар-Хофену зрелище понравилось, хотя он и счел его несколько приукрашенным, сомневаясь в исторической достоверности подобного воздушного сражения, поскольку наземные системы ПВО вряд ли вели непрерывный ответный огонь одновременно с действиями перехватчиков.
Грохот взрывов, вой сирен воздушной тревоги и треск выстрелов перекрывали гомон и шум толпы, но время от времени их заглушала громкая музыка, доносившаяся из многочисленных баров и сотен увеселительных заведений по обе стороны улицы. В воздухе носились странные, смутно знакомые, неотразимо соблазнительные и чувственные феромонные сигналы, по вполне объяснимым причинам запрещенные на всех остальных уровнях Яруса.
Генар-Хофен, в безупречно стильном пиджаке из своекожи, шел по самой середине улицы, держа в одной руке большой бокал 90/50, в другой грезопосох; на плече восседал крохотный клубивец. Приготовление коктейля 90/50 требовало примерно трехсот сложных процедур с редкими и не самыми безобидными веществами растительного, животного и химического происхождения. В результате получался крепкий напиток приемлемого, хотя и резковатого вкуса, состоящий преимущественно из спирта; пили его не ради опьяняющего эффекта, а исключительно из тщеславных побуждений – коктейль, сам по себе запредельно дорогой, для вящего пафоса разливали в особые хрусталевые бокалы. Генар-Хофен запамятовал, на что именно намекало название коктейля: принятие пары бокалов то ли с девяностопроцентной вероятностью гарантировало сексуальные приключения, а с пятидесятипроцентной вероятностью – нелады с законом, то ли наоборот.
Грезопосох представлял собой прогулочную трость, в которой курились гранулы особой смеси слабого и непродолжительного психотропного действия; дым выходил из отверстия в набалдашнике, и одной затяжки хватало для того, чтобы воспринимать мир как будто в переменном гравитационном поле, под толщей воды, с работающим на полную мощь химкомбинатом в носоглотке и сквозь очки с искажающими действительность стеклами.
Платные услуги симбиотического клубивца – гибрида животного и растения – заключались в том, что он откашливал клубы спор, которые, попадая в ноздри клиента, как минимум тридцатью способами влияли на его настроение и восприятие окружающего.
Больше всего Генар-Хофен гордился своим новым костюмом, сшитым на заказ из его собственной кожи, которую вырастили в резервуаре с питательной средой и подвергли целому ряду генетических модификаций. Два с половиной года назад, по дороге в Божью Дыру, Генар-Хофен спьяну посетил одно из генетических ателье Яруса и оставил портному несколько клеток кожи, а потом и думать забыл об этом и о других непредвиденных последствиях веселой пирушки (скабрезную анимированную татуировку он убрал через месяц). К счастью, за истекший срок мода не слишком изменилась; костюм и плащ выглядели превосходно, и Генар-Хофен был вполне доволен собой.
ОБЕЗОРУЖИВАЕМ ПИКАССИНОВ! УСМИРЯЕМ ЗИФФИДОВ И ШЕБЕК! ВЫМАЧИВАЕМ ГОЛИАРДОВ!
Рекламные объявления и указатели, плакаты и афиши, соблазнительные ароматы и не менее соблазнительные зазывалы на все лады расхваливали аркады, магазины и увеселительные заведения. Посреди улицы вспучивались купола сенсориев, в которых бесконечной чередой сменялись голографические изображения будуаров и пиршественных чертогов, амфитеатров и гаремов, старинных парусников и ярмарочных балаганов, грандиозных космических битв и экстатических видений; все это манило, сулило, предлагало и предлагалось, открывало доступ, стимулировало аппетиты, щекотало самолюбие, подстегивало воображение, потворствовало и обольщало.
РИПАРОГРАФИЯ! КЕЛОИДНЫЙ АНАМНЕЗ! УПОЕНИЕ!
Генар-Хофен шествовал мимо этого великолепия, присматривался к нему, но неумолимо отвергал все соблазны и вежливо отклонял любые просьбы, советы, приглашения и попытки вступить в переговоры.
ЗУФФОЛО! ОРФАРИОНЫ! РАСТРЫ! ЕЖЕЧАСНАЯ НАУМАХИЯ!
Пока что ему вполне хватало простого пребывания в Ночном Городе, неторопливого променада, перамбуляции, чтобы на других посмотреть и – если повезет – себя показать. На этом уровне Яруса наступал вечер, настоящий вечер; в Ночной Город потянулся народ; везде открыто, везде полно свободных мест, везде ждут клиентов, но в такую рань гуляки нигде оседать не собирались, а беззаботно прохаживались, приглядывались, заигрывали и флиртовали друг с другом. Генар-Хофен с радостью влился в толпу и отдался во власть живого потока, чувствуя себя его частичкой, – он обожал это состояние, позволявшее ему полнее ощутить себя самого. Сейчас для него лучшего места не сыскать; он воспринимал Ночной Город со всем почтением и всевозможной интенсивностью; здешние жители были ему по душе, тут жизнь развивалась именно так, как ему нравилось, лучшего места он и пожелать не мог.
МАХРОВЫЕ ФЕТЮКИ ЖАЖДУТ ЗАБВЕНИЯ! ЖЮСТИКОРЫ И ХАУБЕРКИ МАРТИРОХОРАСТИЧЕСКИХ МИНИКЕНОВ ГАРАНТИРУЮТ ЛАГОФТАЛЬМИЮ!
У секоса Сублиматоров, под округлой громадой здания, которому придали форму исполинского резистора, внимание Генар-Хофена привлекла женщина. Входом в секос – святилище культа – служила сверкающая дуга, вроде крохотной, но широкой радуги из оттенков белого; рядом стояли юные послушники – высокие и худощавые, в сияющих белых рясах. Сами Сублиматоры тоже сияли: их нездорово-бледная, словно обескровленная, кожа наливалась изнутри легким свечением, широко распахнутые глаза источали мягкий свет, зубы в улыбчивых ртах серебристо посверкивали. Послушники улыбались постоянно, даже в разговоре; сейчас они, оживленно жестикулируя, пытались втянуть в разговор женщину, взиравшую на них с презрительным любопытством.
Женщина – высокая, загорелая, с широкими скулами и тонким ровным носом (узкие крылья носа были едва ли не параллельны плоскостям щек) – скрестила руки на груди, всем телом подалась назад и, отставив ногу в черном сапожке, свысока разглядывала сияющих Сублиматоров. Глаза и волосы у нее были темные, под стать просторной тенемантии, скрывавшей фигуру; длинный нос забавно морщился.
Генар-Хофен замер посреди улицы, глядя, как незнакомка беседует с Сублиматорами. Манеры и осанка совсем другие, но лицо, хоть и чуть старше, удивительно напоминало черты той, с кем он расстался сорок лет назад. Ему всегда было любопытно, сильно ли она изменилась.
Нет, это не она! Тишлин сказал, что она все еще на борту «Спального состава». Если бы она покинула корабль, Генар-Хофена наверняка бы известили.
Он посторонился, уступая дорогу группе приземистых хихикающих бистлиан, потом медленно прошел вдоль здания, делая вид, что изучает архитектуру громадной электронной лампы, нависавшей над тротуаром напротив, со скучающим видом поднес к носу набалдашник грезопосоха и уставился на цепочку темных бомб, которые, пролетев по ночному небу, взорвались где-то за шеренгами бочкообразных резисторов на противоположной стороне улицы; ослепительные желтовато-оранжевые сполохи прорезали мглу, обломки медленно поднялись в воздух и осели. В дальнем конце улицы зеваки обступили какое-то огромное животное.
Генар-Хофен повернулся к святилищу Сублиматоров, но тут у него из-под ног выплыл огромный золотисто-голубой шар, беззвучно покачиваясь на ртутных волнах под сетчатым покрытием тротуара. Женщина, прервав разговор с Сублиматорами, с любопытством покосилась на шар и тут заметила Генар-Хофена. В ее глазах мелькнуло какое-то выражение – неужели узнавание? – но она тут же отвернулась и продолжила беседу с Сублиматорами. Все произошло с такой быстротой, что Генар-Хофен даже при желании не успел бы отвести взгляд.
Он растерялся, не зная, что предпринять: то ли обратиться к ней прямо сейчас, то ли дождаться, пока она не закончит разговор, то ли просто уйти.
Тут к Генар-Хофену подступила высокая девушка в сияющем одеянии:
– Чем могу помочь, о странник? Очевидно, вас привлекло наше место воздвижения… Спрашивайте, не стесняйтесь. Мы рады будем вас просветить…
Взглянув на миловидную послушницу, почти не уступавшую ему ростом, Генар-Хофен рассеянно подумал, что лицо ее слишком невыразительно; впрочем, он сознавал, что виной тому его предвзятое отношение к Сублиматорам.
Вполне нормальный, совершенно произвольный выбор пути любого отдельно взятого сообщества Сублиматоры превратили в религию. Они верили, что Сублимироваться должны все – каждый человек и каждое животное, каждая машина и каждый Разум; каждый обязан покинуть обыденную жизнь и кратчайшим курсом отправиться в нирвану, к окончательной трансценденции.
Новообращенные послушники проводили год в попытках убедить других в необходимости Сублимации, а затем Сублимировались сами, присоединяясь к одному из групповых разумов секты в надежде узреть ирреальность. Немногочисленные примкнувшие к сектантам ИИ, дроны и Разумы обычно поступали так же, как и любая другая машина в подобных обстоятельствах, то есть исчезали в направлении ближайшей Сублимированной Расы, хотя некоторые ненадолго задерживались в неСублимированном состоянии, оказывая посильную помощь секте. В общем-то, культ считался совершенно бессмысленным, поскольку, как правило, Сублимировались целые общества – из прагматических, а не из религиозных соображений; смена образа жизни больше походила на смену места жительства, чем на присягу святому ордену.