– Ну, не знаю, – настороженно ответил Генар-Хофен. – А во что именно вы верите?
– Мы веруем в силу Сублимации. Позвольте, я объясню подробнее… – Послушница взглянула ему за спину, на бульвар, и сказала: – Нам лучше отойти в сторонку.
Она, отступив к тротуару, поманила Генар-Хофена за собой.
Он посмотрел в сторону источника шума. По самой середине улицы медленно шествовал огромный зверь – шестилапый пондрозавр шести метров ростом, окруженный зеваками и свитой. Бурого косматого исполина в попоне, украшенной разноцветными лентами и стягами, сопровождал разнаряженный погонщик с пылающим жезлом. На спину зверя водрузили блестящий черный паланкин с оконцами, затянутыми ажурной серебряной филигранью, не позволявшей разглядеть седока; такие же филигранные шоры прикрывали глаза пондрозавра. Следом за пондрозавром кряжистые наемники вели пять клиестрифралей; черные клыкастые звери, всхрапывая, рвались с поводков и царапали лапами сетчатое покрытие. Дорогу процессии случайно преградила группа гуляющих. Пондрозавр остановился, издал на удивление негромкий хриплый рев, поправил наглазники передними конечностями (обхватом в две человеческие ноги каждая) и замотал огромной продолговатой головой. Зеваки попятились, исполин и его окружение проследовали дальше.
– И то верно, – сказал Генар-Хофен, допил коктейль и огляделся в поисках урны.
– Давайте я помогу, – предложила послушница и бережно, как священную реликвию, взяла пустой бокал.
Генар-Хофен перешел на тротуар; девушка подхватила его под руку, и они медленно направились к секосу. Женщина с удивительно знакомыми чертами лица, не меняя иронического выражения, все еще беседовала с двумя послушниками.
– Вы слышали о Сублиматорах? – спросила девушка у Генар-Хофена.
– Да, конечно, – протянул он, не отводя глаз от незнакомки.
Секос окружало защитное поле, глушившее уличный шум; внутри поля звучала лишь негромкая музыка и мерный рокот прибоя.
– По-вашему, все мы должны свернуться клубочком и зарыться в жопу? – с притворной невинностью осведомился Генар-Хофен.
От женщины в тенемантии его отделяли считаные метры, но из-за поля, поглощавшего звуки, слов ее было не слышно. Почти все черты ее лица – особенно глаза, губы и иссиня-черные волосы – очень походили на черты той, которую он знал, с той лишь разницей, что она никогда не укладывала высокую прическу.
– Нет, что вы! – невероятно серьезным тоном возразила послушница. – Наша вера освобождает от всяких ограничений плоти…
Генар-Хофен покосился на пондрозавра, медленно прокладывавшего путь сквозь толпу зевак, улыбнулся послушнице и чуть отступил, чтобы лучше видеть незнакомку.
Нет, это не она. Конечно же не она. Она бы его узнала, она бы уже отреагировала. Даже если бы притворилась, что не узнаёт, он все равно бы понял; она не умела скрывать своих чувств, а от него – тем паче. Женщина снова бросила на него быстрый взгляд и отвела глаза. У Генар-Хофена, охваченного внезапным опасливым наслаждением, по коже поползли мурашки.
– …наивысшим выражением квинтэссенциального стремления превзойти…
Он глядел на послушницу, кивал, недоуменно хмурил брови, почесывал подбородок, но краем глаза следил за женщиной. Пондрозавр и его эскорт остановились совсем рядом с секосом; погонщик ожесточенно спорил с парившим над ним синтикатом Яруса.
Женщина с вежливой, чуть презрительной улыбкой продолжала разговор с двумя Сублиматорами. Глядя на обратившегося к ней послушника, она глубоко, медленно вздохнула, покосилась на Генар-Хофена, чуть изогнула бровь, тут же отвернулась к Сублиматорам и склонила голову набок.
Генар-Хофен задумался. Вряд ли ОО так далеко зашли в стремлении удержать его под контролем или хотя бы под наблюдением. Какова вероятность встречи с женщиной, похожей на Даджейль Гэлиан? Наверное, у сотен людей есть сходные с ней черты; может быть, те, кто знает о ней, умышленно добиваются такого сходства? Внешность знаменитостей вообще часто копируют, однако Генар-Хофен прежде не слыхал, чтобы кому-то вздумалось придать себе облик Даджейль. Впрочем, это еще ничего не значит. Что ж, лучше оставаться настороже…
– …личные амбиции, стремление к успеху, забота о будущем детей – все это лишь бледная тень окончательного трансцендентного перехода в состояние истинной Сублимации; ибо, как сказано в Писании…
Генар-Хофен, склонившись к послушнице, легонько коснулся ее плеча:
– Безусловно. Простите, я вас ненадолго покину.
Он сделал два шага к женщине, которая, отвернувшись от Сублиматоров, приветствовала его вежливой улыбкой.
– Извините… По-моему, я вас откуда-то знаю, – произнес Генар-Хофен, смущенной улыбкой подчеркнув и безыскусный способ знакомства, и полное отсутствие интереса к проповеди Сублиматоров.
– Вряд ли, – с легким кивком ответила она нежным, почти девичьим голосом, совершенно непохожим на голос Даджейль; в речи звучал незнакомый акцент. – Хотя если мы прежде действительно встречались, а вы с тех пор не меняли внешность, то, к стыду своему, мне придется признать, что я вас не помню, – улыбнулась она.
Он ответил улыбкой.
– Хотя… – Женщина недоуменно поморщилась. – Вы живете на Ярусе?
– Я здесь проездом, – сказал он.
Бомбардировщик, охваченный пламенем, пронесся у них над головами и исчез во вспышке света за секосом. Ожесточенная перебранка по соседству не смолкала; громадный зверь уставился на темный шипастый шар синтиката, а погонщик, стоя на шее пондрозавра, размахивал пылающим жезлом и продолжал возмущенную отповедь.
– Однако на Ярусе не впервые, – пояснил Генар-Хофен. – Может быть, мы с вами где-то виделись?
– Наверное, – задумчиво кивнула женщина.
– Ах, вы знакомы! – оживился один из послушников. – Многие считают, что Сублимация в обществе родных и друзей предпочтительнее…
– Вы играете в каласценический кразис? – спросила она Генар-Хофена, не обращая внимания на Сублиматора. – Может, мы с вами там и познакомились? – Она надменно вскинула голову. – Жаль, что вы только сейчас решили поздороваться.
– Между прочим, игра – это проявление стремления проникнуть в миры, отличные от нашего! – воскликнул Сублиматор. – Еще одна…
– Впервые слышу о такой игре, – признался Генар-Хофен. – По-вашему, она заслуживает внимания?
– О да, – насмешливо ответила она. – В ней нет проигравших.
– Что ж, я люблю все новое, – заявил он. – Вы не против взять меня в ученики?
– Пределом познания нового является… – начал послушник.
– Да заткнись ты! – машинально отмахнулся Генар-Хофен и на миг встревожился, не слишком ли резко прозвучало.
Женщина, не испытывая никакого сочувствия к обиженному послушнику, снова взглянула на Генар-Хофена:
– Что ж, вы делаете за меня ставку, а я учу вас кразису.
– Договорились, – улыбнулся он, несколько удивленный тем, что все так легко складывается, вдохнул дымок из набалдашника грезопосоха и с поклоном представился: – Меня зовут Бир.
– Рада встрече, – кивнула она. – Зовите меня Флин. – Она взяла у него грезопосох, поднесла набалдашник к носу.
– Ну что, пойдем? – спросил он.
Пондрозавр, подогнув четыре лапы, осел на брюхо и устало опустил морду на скрещенные передние конечности. Синтикаты обвиняюще верещали, а разъяренный погонщик отмахивался пламенным жезлом. Кряжистые наемники успокаивали клиестрифралей.
– Конечно, – кивнула Флин.
– Запомните, где вы повстречались! – возопил им вослед Сублиматор. – Сублимация есть окончательное единение душ, вершина…
За пределами защитного поля слова послушника растворились в гулком залпе противоракетных установок. Генар-Хофен и Флин пошли дальше.
– Куда теперь? – спросил он.
– Для начала угостите меня чем покрепче, а потом я приглашаю вас в очень любопытный кразисный бар. Что скажете?
– Превосходная мысль. Возьмем экипаж?
У обочины стояла двухколесная открытая коляска. Впряженный в нее изнер, изогнув длинную шею, жевал корм из мешка; крошечный мистретль в изящной кучерской ливрее, нервно озираясь, постукивал большими пальцами друг о друга.
– Отлично, – сказала Флин.
Они уселись в коляску.
– В бар «Коллирий», пожалуйста, – сказала женщина мистретлю.
Кучер отсалютовал хлыстом. Изнер вздохнул.
Внезапно коляска вздрогнула. По улице пронесся утробный рык. Генар-Хофен и его спутница обернулись. Пондрозавр с ревом поднялся на задние лапы; погонщик, чудом не слетев с шеи зверя, выпустил из рук жезл, который покатился по сетчатому покрытию. Два клиестрифраля, всхрапывая, бросились в толпу и поволокли за собой стражников. Синтикаты, спорившие с погонщиком, проворно взмыли в воздух; силовые плоты, закладывая резкие виражи, кружили в залпах систем ПВО и мечущихся лучах прожекторов. Пондрозавр с неожиданным проворством вскочил и прыжками помчался прямо на Генар-Хофена и Флин. Зеваки бросились врассыпную. Погонщик в отчаянии приник к ушам исполина, визгливо выкрикивая приказы остановиться. Черно-серебристый паланкин, воспарив над спиной пондрозавра, шатко покачивался.
Флин оцепенела.
Генар-Хофен покосился на мистретля.
– Ну, поехали, – велел он кучеру.
Крошечный мистретль заморгал, озабоченно глядя вперед. Рык эхом раскатился между домами. Генар-Хофен оглянулся.
На бегу пондрозавр вытянул переднюю конечность и сорвал шоры: глаза у него были крупные, фасеточные, ярко-голубые, как осколки древнего ледника. Другой конечностью он сгреб погонщика с шеи и отбросил на обочину; бедняга, истошно вопя, упал на тротуар, вскочил и кинулся наутек. Пондрозавр помчался дальше. Люди разбегались. Кто-то в газовой сфере замешкался, и огромный прозрачный шар, отлетев в сторону, врезался в лоток уличного разносчика; полыхнуло пламя.
– Ни фига себе! – выдохнул Генар-Хофен, оборачиваясь к мистретльскому кучеру.
Изнер, изогнув шею, недоуменно уставился на исполинского зверя, который несся прямо на коляску.
– Шевелись! – завопил Генар-Хофен.
– Отрицьная мысрь, – чирикнул мистретль, отстегнул пряжку на сбруе и хлопнул пятками по бокам симбионта.