Он попытался свыкнуться с мыслью о том, что именно это и произошло, подготовиться к тому, что остальные Разумы неминуемо подвергнут его ментальные процессы всестороннему изучению, выясняя, не претерпел ли его Разум каких-то нежелательных и необратимых изменений и не внедрены ли какие-нибудь агрессивные подпрограммы или даже личности в глубины его умослепка за то время, что он пребывал фактически без сознания (невообразимо ужасающая мысль).
Начали поступать данные проверок внутреннего времени.
Теперь к облегчению примешивалось невероятное изумление. Если это по-прежнему реальная Вселенная, а не проекция или, того хуже, плод навязанной ему иллюзии внутри его собственного Разума, то течение времени нисколько не изменилось. Отсчет времени во Вселенной в точности совпадал с отсчетом времени на внутренних часах корабельного Разума.
Корабль был ошарашен до невозможности. Его полуавтономная, способная к относительно независимым действиям часть перезапускала двигатели и проверяла, все ли с ними в порядке (к счастью, да), а сам он лихорадочно пытался осмыслить возможность перенесения на тридцать световых лет в мгновение ока. Известные Культуре технологии Перемещения ничего подобного не позволяли – невозможно было Переместить такой крупный объект с такой невероятной скоростью на такое значительное расстояние. Вдобавок в этом случае должны были остаться следы червоточины.
Невероятно. «Явно Внеконтекстная ситуация», – подумал корабль, недоумевая подобно дикарю, столкнувшемуся с действием электричества или взрывчатки.
Он послал сигнал «Сторонней разработке» и попытался выйти на связь со своими удаленными компонентами, которые предположительно оставались у Эксцессии, но ответа не получил. И эленчийской флотилии не было. Нигде.
Эксцессии он тоже не видел – расстояние не позволяло.
«Фортуна переменчива» осторожно двинулась в сторону Эксцессии. Почти немедленно двигатели корабля стали терять сцепление с Решеткой, энергия утекала в никуда, словно Решетки и не было. Эффект нарастал постепенно, по мере продвижения, и это означало, что, пройдя примерно световую минуту по направлению к Эксцессии, корабль окончательно потеряет сцепление с Решеткой.
ЭКК продвинулся всего на десять световых секунд, потом развернулся и направился к той точке, куда его изначально перенесла Эксцессия. Там двигатели снова заработали нормально.
Первую попытку «Фортуна переменчива» совершила в инфрапространстве, затем повторила ее в ультрапространстве – с тем же результатом. После этого, вернувшись в прежнюю точку, корабль пошел курсом, перпендикулярным к прежнему. Двигатели работали нормально. Странное дело. Он лег в дрейф.
Аватары в очередной раз объяснили экипажу, что происходит. Тем временем корабль составил предварительный отчет о случившемся и отослал его среднесистемнику «Сторонняя разработка». Отчет пересекся с ответом на более ранний сигнал от «Фортуны»:
[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.882.8367]:
среднесистемник «Сторонняя разработка» → ЭКК «Фортуна переменчива»
Ничего не понимаю. Что происходит? Как ты там оказался?
∞
[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.882.8379]:
ЭКК «Фортуна переменчива» → среднесистемник «Сторонняя разработка»
Ох, долго рассказывать… А пока прими к сведению, что тебе и всем остальным лучше бы сбросить обороты и приготовиться лечь в дрейф в тридцати годах от Э. Похоже, эта штука нам на что-то намекает. Кстати, я претендую на рекорд…
X
Прошел остаток дня, за ним ночь. Черная птица, которая назвалась Грависойкой, улетела, сказав, что устала отвечать на его вопросы.
На следующее утро, убедившись, что терминал по-прежнему бездействует, а дверь лифта в подвале заперта, Генар-Хофен решил пройтись по галечному пляжу и в одну и в другую сторону от башни; через несколько сотен шагов он наткнулся на резиново пружинящее поле, за которым, однако же, простирался вполне убедительный ландшафт, хотя это наверняка была проекция. В солончаковые топи уходила тропинка, но в сотне шагов она упиралась в такую же стену поля. Генар-Хофен повернул к башне – надо было соскрести с ботинок аутентичную грязь, налипшую за время прогулки по солончакам. Черная птица больше не появлялась.
На пологом каменном выступе, выходившем с галечного пляжа к неспокойному морю, сидел аватар Аморфия, подтянув колени к подбородку и глядя на воду.
Генар-Хофен остановился, потом прошел мимо аватара, поднялся в башню, отчистил ботинки и вернулся на берег. Аморфия все так же сидел на камне.
– В чем дело? – спросил у него Генар-Хофен.
Представитель корабля встал – плавно, несмотря на худобу и угловатость. Вблизи бледное тонкое лицо казалось простодушным, безыскусным, каким-то невинным.
– Я хочу, чтобы ты поговорил с Даджейль. Согласен? – спросил аватар.
Генар-Хофен вгляделся в пустые глаза аватара:
– Почему меня отсюда не выпускают?
– Потому что мне нужно, чтобы вы с Даджейль поговорили. Мне подумалось, что эта… модель настроит тебя на нужный лад и поможет побеседовать о событиях сорокалетней давности.
Генар-Хофен недоуменно поморщился. У Аморфии сложилось впечатление, что человек хотел задать большое количество вопросов, но не знал, с какого начать.
– У «Спального состава» остались на хранении умослепки? – в конце концов спросил Генар-Хофен.
– Нет, – помотал головой аватар. – Твой вопрос как-то связан с тем, чем тебя сюда заманили?
Человек смежил веки, снова открыл глаза.
– Да, пожалуй, – произнес он, опустив плечи. – Кто выдумал байку про Зрейн Энхофф Трамов – ты или они?
Аватар задумчиво взглянул на него:
– Гарт-Кепилеса Зрейн Энхофф Трамов Афайяф дам Нискат-Запад содержалась у меня на Хранении в виде умослепка. С ней связана весьма интересная история, но рассказывать ее тебе я не собираюсь.
– Ясно, – кивнул человек. – Так зачем же…
– Что? – недоуменно спросил Аморфия.
– Зачем ты прибег к этой уловке? Для чего я тебе понадобился?
Аватар мгновение смотрел на него:
– Ты – моя цена, Генар-Хофен.
– Твоя цена? – повторил человек.
Аватар вдруг усмехнулся и положил ему на плечо холодную, твердую руку.
– Давай камни побросаем, – сказал он и направился к воде.
Генар-Хофен удивленно покачал головой и последовал за ним.
Они остановились бок о бок. Аватар обвел взглядом широкий пляж, усеянный блестящей мокрой галькой.
– И каждый – оружие, – пробормотал он, выбрал крупный голыш и быстро, неуклюже швырнул его в набегавшие волны.
Генар-Хофен тоже подобрал камень.
– Я сорок лет притворялся Эксцентриком, Генар-Хофен, – ровным голосом сказал аватар, опускаясь на корточки.
– Притворялся? – переспросил человек и запустил камень по высокой дуге, словно метя в дальнюю полевую стену; камень исчез в беспокойных волнах.
– Все это время я, добросовестный и надежный сотрудник службы Особых Обстоятельств, ждал сигнала, – объяснил корабль через аватара; Аморфия покосился на Генар-Хофена и выбрал еще один камень. – Я – оружие. Оружие, чье существование допустимо отрицать. Моя напускная эксцентричность позволяет Культуре отказаться от любой ответственности за мои поступки. На самом деле я действую в интересах комитета ОО, именующего себя «Интересным времечком».
Аватар стремительно швырнул к ложному горизонту голыш, который со свистом рассек воздух; щеки Генар-Хофена коснулся ласковый ветерок. От резкого движения Аморфия волчком крутанулся на гальке, остановился, как-то по-детски улыбнулся и поглядел вдаль, на летящий камень, который, описав широкую дугу, отскочил от чего-то незримого и упал в волны. Аватар удовлетворенно хмыкнул.
– А когда пришло время исполнять условленное, я потребовал, чтобы мне доставили тебя, – с улыбкой сказал он. – Такова была моя цена. Ты был моей ценой, понимаешь?
Генар-Хофен взвесил на руке камень.
– И все из-за того, что мы с Даджейль расстались?
Аморфия усмехнулся и, с детской сосредоточенностью приложив палец к губам, нагнулся за очередным камнем. Генар-Хофен, глядя аватару в затылок, подбрасывал камешек на ладони.
– Триста лет я был полнофункциональным транзитным всесистемником Культуры, – спустя несколько минут продолжил аватар, поглядев на человека снизу вверх. – Ты хоть представляешь, сколько кораблей, дронов, людей и нелюдей проходит через всесистемник за такой срок? – Он снова опустил глаза, выбрал камень и разогнулся. – У меня на борту постоянно проживало более двухсот миллионов существ, а теоретически я вмещал около сотни тысяч кораблей и создавал всесистемники поменьше, способные в свой черед строить дочерние корабли, и все – с командами, личностями, собственными биографиями. Иначе говоря, я присматривал за населением небольшой планеты или крупной державы. Разумеется, я проявлял непосредственный интерес к физическому и психическому состоянию каждого пассажира на борту, чтобы, не прилагая заметных усилий, обеспечить им комфортабельную, приятную, свободную от стрессов и стимулирующую жизнь; в этом и состояла моя работа, приносившая мне огромное удовольствие. В мои обязанности также входила забота о нуждах пассажиров, кораблей и дронов, общение с ними, сопереживание и оценка того, насколько их устраивают подобные взаимоотношения. В таких обстоятельствах невольно возникает привязанность – своего рода пристрастие – к разумным существам. Появляются любимцы и те, кто вызывает неприязнь; те, кому уделяешь минимум внимания и чьему уходу радуешься, те, кто вызывает искреннюю симпатию и неподдельный интерес, те, чье многолетнее присутствие (если они пожелают задержаться на борту) доставляет особое удовольствие, те, с кем не хочется прощаться, те, с кем и после расставания продолжаешь поддерживать связь. За жизнью некоторых пассажиров следишь и после того, как они покинули борт; рассказываешь о них другим всесистемникам и Разумам – сплетничаешь, проще говоря, – следишь, как складываются их дальнейшие отношения, как развиваются карьеры, как не сбываются мечты…