Однако сегодня меня должна была встретить сестра, и мы собирались поехать за одеждой для меня в место, которое в Мэриленде, казалось, знали все, кроме нас, – торговый центр «Мондомин». Роуз в жизни не стала бы делать ничего подобного и никуда бы не поехала, если бы неделю назад в дождливый понедельник к нам не заявилась Кора. Войдя домой, я думала только о том, чтобы снять мокрую одежду и принять горячий душ, но обнаружила на диване в гостиной светлокожую негритянку, которая сидела и смотрела на деревянный крест, висевший на стене. В тщательно отглаженной юбке и блузке она выглядела слишком собранной и безупречной, чтобы искать помощи моих родителей. Но я решила, что она пришла именно к ним.
– Они… – начала я, и сердце отчаянно забилось у меня в груди. – Их нет.
– Привет, – сказала незнакомка, и ее блестящие губы расплылись в улыбке при виде меня. – Кого нет?
– Мамы и отца. Вы, наверное, не слышали, но…
– Я знаю. Я пришла к тебе, Сильви.
– А вы кто?
– Кора. Кора Дейли. Из Мэрилендской службы защиты детей. – Улыбка застыла на ее лице, когда она окинула меня взглядом с головы до ног. – Тебе нечего бояться. Я просто хочу посмотреть, как ты живешь, и все.
Говорил ли мне предыдущий сотрудник службы, мужчина, которого больше всего на свете занимало, сдаст ли он экзамен, чтобы стать агентом по недвижимости, что его заменит кто-то другой? Я помню наши беседы об учетных процентах, квадратных футах и оценках, хотя все остальное выветрилось у меня из головы.
– А что случилось с Норманом? И как вы вошли?
– Норман больше не придет. Тобой теперь буду заниматься я. Меня впустила твоя сестра. Я ждала на подъездной дорожке, когда ты вернешься домой. Бедняжка промокла совсем, как и ты. Она пошла наверх, пере-одеться. У меня не было зонтика, но я прикрывала голову блокнотом. Для меня главное, чтобы волосы оставались сухими. Моя мама такая же. Мы совершенно счастливы, если наши волосы и ногти в порядке.
Пока она говорила, я разглядывала ее волосы, собранные в пучок, и ногти с идеальным маникюром. Ее одежда выглядела такой новой и безупречной, что я не удивилась бы, увидев, что из рукава торчит ценник. Посмотрев вниз, я заметила у ее щиколотки вытатуированного крошечного дельфина или, может, акулу. Несмотря на все ее старания, Кора Дейли показалась мне слишком молодой для этой работы, не старше моей сестры.
– Ты не хочешь переодеться в сухое, Сильви? А потом мы поговорим.
Да, я хотела переодеться в сухую одежду. И нет, не хотела с ней разговаривать.
– Со мной все в порядке, так что, если хотите, можем поговорить.
– Ладно. – Кора посмотрела на свои мокрые бумаги, я заметила, что у нее слегка дрожат руки, и подумала, что она, наверное, нервничает, оказавшись в нашем доме. – Так, посмотрим. Мое начальство хочет, чтобы я задала тебе целую кучу вопросов. Но самого очевидного, который приходит мне в голову, нет в списке. – Она посмотрела на меня своими мягкими карими глазами. – Скажи, пожалуйста, ты в этом ходила сегодня в школу?
Интересно, какого ответа, кроме положительного, она от меня ожидала, когда я стояла перед ней в капри и футболке, с которых капала вода, и шлепанцах?
– Извини, что я это говорю, Сильви, но мне кажется, ты не совсем подходяще одета. Особенно в такую погоду.
– Знаете, мы не очень следим за погодой в последнее время.
– Мне придется побеседовать с твоей сестрой. А также о том, что ты пропустила визит к врачу по поводу твоего уха. В моих бумагах имеется соответствующая пометка.
«Повезло», – ужасно хотелось мне сказать.
Стоя перед школой через несколько недель после того дождливого понедельника, одетая примерно так же, как тогда, дрожа на октябрьском ветру, я посмотрела в угол под крышей, отведенный для курения: скрипучие диванчики и кресла, расставленные кое-как, – вполне можно было принять за благотворительный базар, если бы не сидевшие там потрепанные ученики, которые спешили сделать последнюю затяжку. Большинство из них я видела входящими и выходящими из кабинета Бошоффа в чем-то вроде униформы: кофты с капюшонами, теплое нижнее белье, поношенные джинсы, пентаграммы и «число зверя» на костяшках пальцев.
– Эй, Венсди, тебе хоть кто-нибудь нравится?
Вопрос задал Брайан Уолдрап, первокурсник, живший неподалеку от поля для гольфа, который заметил, что я на них смотрю. Брайан не единственный в школе называл меня Венсди Аддамс[3]. Я засунула руку в сумку отца и достала дневник, чтобы сделать вид, будто занята делом. Глядя на пустую первую страницу, я спросила себя, какие воспоминания вернулись бы ко мне, если бы я позволила себе нарушить правило отца.
– Знаешь что? – не унимался Брайан, который сложил кресло и начал подбираться ко мне.
Когда он оказался совсем рядом, я почувствовала около своего здорового уха его дыхание, пропитанное табаком. Он молчал, а я представляла, что бы я хотела от него услышать: Я видел, как ты тоже выходила из кабинета Бошоффа. У тебя все хорошо? Или: Я помню, как в первом классе ты раздавала всем самодельные валентинки из бумаги. Мне ты дала две, потому что я сломал руку и ты меня пожалела. Или даже: Я знаю, что произошло с твоими родителями – мы все знаем, – и надеюсь, что весной суд посадит этого психа, Альберта Линча, за решетку.
– Что хранили твои родители в подвале? – спросил он.
– Ничего.
– Не ври, Венсди. Гомезу и Мортиции это не понра-вится.
– Я не вру. Там ничего нет.
И, хотя такое казалось невозможным, Брайан подошел еще ближе и, прижавшись ко мне своим плотным телом, прошептал:
– Ты врешь. Как и они. Как твой отец. А сейчас они оба горят в аду.
Можно было подумать, что это самое худшее, что может услышать человек, но я изо всех сил старалась ничего не чувствовать. Урок, который я получала каждое воскресенье, когда мы с Роуз приходили на мессу в спортивном зале католической школы Святого Варфоломея. Мы приходили заранее и занимали места на передней скамье, на самой границе трехочковой линии. Повторяя за отцом Коффи строки из посланий апостолов – одетые в лучшие платья, я свое любила, а сестра ненавидела, – мы слышали за спиной шепот. И хотя я не различала слов, я знала, что говорят о нас, семье Мейсонов, и нашем присутствии в импровизированной церкви.
Я улыбнулась Брайану Уолдрапу. В конце концов, несмотря на символы и дьявольские числа, нарисованные ручкой на костяшках пальцев, он был всего лишь мальчишкой и моим ровесником и после занятий его каждый день встречала на «Вольво» мать. Я видела, как они выезжают с парковки и направляются в сторону симпатичного желтого домика неподалеку от поля для гольфа, и представляла, что она по вечерам ставит в духовку цыпленка или жаркое, а утром готовит сыну блины или яйца всмятку. Мысли о том, насколько у нас с ним разная жизнь, помогали мне улыбаться и служили напоминанием, что он совершенно безобидный. Я убрала дневник в сумку и направилась в сторону огромного красного пикапа Роуз, который наконец появился под громкий скрежет музыки, доносившейся из динамиков.
– Бу-у-у! – завопил Брайан мне вслед.
Когда Роуз остановилась, я открыла дверцу и забралась внутрь. Она обрила волосы прошлой зимой, и сейчас они отросли и торчали во все стороны, такие же черные, как и у меня, только с красно-синим оттенком, которого не было раньше. Роуз любила ездить с открытыми окнами, чтобы волосы развевались на ветру, и когда она останавливалась, ей приходилось убирать их с лица.
– Привет, – услышала я ее голос из массы спутанных волос.
– Бу-у-у! – вопил Брайан, который стоял на тротуаре, махал руками и подпрыгивал на месте.
– Что это с ним? – удивленно моргая, спросила сестра, и я увидела ее бледное широкоскулое лицо.
– Он пытается меня напугать.
Она фыркнула, потом наклонилась вперед и показала ему средний палец. Моя сестра лучше всех на свете умела отшивать всяких придурков: она выставляла руку и с такой скоростью демонстрировала им этот самый палец, что казалось, будто мимо просвистел нож с выкидным лезвием.
– Говнюки вроде него – вторая причина, по которой я ненавидела школу.
– А какая первая?
– Отвратная еда. Мерзкие учителя. И я терпеть не могла делать уроки.
«Это уже три», – подумала я, но ничего не сказала, потому что Роуз переключилась на Брайана.
– Встанешь перед моим пикапом, и я тебе яйца раздавлю! – крикнула она.
– Бу-у-у!
– В твоем словаре есть другие слова, придурок?
– Просто поезжай, не стоит обращать на него внимания, Роуз, – тихо проговорила я.
Она повернулась ко мне.
– Сильви, если мы не будем давать отпор ему и типам вроде него, они никогда не оставят нас в покое. Никогда.
– Может быть. Но сейчас я бы хотела поехать в магазин.
Роуз громко выдохнула и, немного подумав, решила забыть о Брайане.
– Будем считать, что сегодня у придурка счастливый день. Иначе я бы вылезла и отделала его по первое число. – Она снова показала ему средний палец и нажала на газ.
– Бу-у-у! – вопил Брайан под визг наших гигантских шин. – Бу-у-у! Бу-у-у! Бу-у-у!
Он продолжал верещать, точно призрак в заброшенном доме на холме. Если вы, конечно, верите в такого рода вещи. Лично я и верю, и не верю. Но по большей части – да, все больше и больше – я верю.
Девять месяцев. Ровно столько времени прошло с тех пор, как погибли мои родители.
И тем не менее, несмотря на то что я сказала Брайану, вещи, которые мои родители держали в подвале – те, что возникали в сознании жителей Дандалка всякий раз, когда они смотрели на нас с сестрой, – по-прежнему оставались на своем месте.
Ш-ш-ш-ш
Мы целый час бродили по гулким коридорам огромного универмага, поднимались и спускались по эскалаторам, ослепленные ярким сиянием ламп и окутанные запахом печенья с кусочками шоколада и корицей. Там оказалось столько всего интересного, что Роуз даже не вышагивала впереди меня, как делала обычно. Из нас двоих она была симпатичнее, высокая, спортивная и красивая. Я видела, что мужчины окидывают ее внимательными взглядами, но она их игнорировала. Когда мы бродили по магазину, у меня впервые за очень долгое время возникло ощущение счастья, потому что в этот момент наша жизнь казалась почти нормальной.