– Эй? – позвала я, в точности как в прошлый раз.
Эй?
Никакого ответа. Я медленно пошла к алтарю, глухо стуча по полу башмаками Дерека. Наконец оказалась на том самом месте, где умерли мои отец и мать. «Если я немного подожду, – подумала я, – ко мне вернутся более четкие воспоминания о том вечере». Но в голове ничего не прояснилось.
От хождения в больших башмаках ноги у меня устали, поэтому я присела на первую скамью. Опустив голову, сложив руки и закрыв глаза, я произнесла молитву, как меня учили. Когда я закончила молиться, в моем сознании возник мотив песни, которую так часто пела мама, и я начала тихонько ее напевать.
И тут дверь в церковь открылась. Звук меня напугал, а инстинкт заставил спрятаться за скамьей. Я услышала тяжелые шаги по деревянному полу и повернула голову, выглядывая из-за спинки скамьи.
Как и в день своего первого визита в наш дом с тортом-мороженым, отец Коффи был одет в джинсы и черный свитер с высоким воротником. Он заметно сутулился, покрытая красными пятнами кожа шелушилась. Он бы все равно меня заметил, поэтому я встала и сказала:
– Привет.
Отец Коффи ахнул и едва не выронил сумку, которую держал в руке.
– Извините, – сказала я, и мой голос эхом разнесся по залу. – Я не хотела вас напугать.
– Однако тебе это удалось, – резко ответил он, но через мгновение взглянул на меня, и его тон заметно смягчился. – Сильви?
Я кивнула.
– Ты… выросла с тех пор, как я в последний раз тебя видел.
Интересно, когда же это было?
– Наверное.
– Никак не ожидал увидеть тебя здесь.
– Двери были открыты, – сказала я, стараясь, чтобы он не принял мои слова за оправдание. – А когда я вошла, здесь никого не оказалось, и я решила немного посидеть. Еще раз извините, что я вас напугала.
– Все в порядке. – Он огляделся и вздохнул. – Это место принадлежит тебе в не меньшей степени, чем мне.
И мы замолчали. Во время этого молчания я вспомнила, когда в последний раз его видела: на похоронах родителей, сырым прошлогодним мартовским утром, когда земля начала оттаивать. На похоронах присутствовали только отец Коффи, Роуз, Хоуи и я. И мне вдруг показалось странным, что священник – даже с учетом того, что у него были непростые отношения с моими родителями, – не посещал сирот из своего прихода.
– Раньше я видела на парковке машины… – заговорила я, а он почти одновременно произнес:
– Так ты теперь, наверное, в старшей школе…
Мы оба замолчали.
– Продолжай, – предложил священник.
– Я видела машины на парковке. Цветы в приоконных ящиках. И я решила, что церковь снова открылась.
– У нас сегодня была репетиция свадьбы – церемония назначена на завтра. В первый раз после… – Отец Коффи смолк и вздохнул. – Мне очень жаль, Сильви. Тебе бы следовало знать, как много молитв произнесено за упокой души твоих родителей. Здесь провели реконструкцию, прежде чем снова открыть церковь.
Он зашагал вдоль прохода, громко стуча тяжелыми черными ботинками. Тут только я заметила статуи в задней части церкви. Их не убрали, как я подумала, а только переставили. Раскрашенные лица наблюдали, как оте-ц Коффи уселся на мою скамью, даже не попытавшись преклонить колени. Вблизи я увидела, что кожа слоями слезает с его носа и подбородка.
– Мне нужно запереть двери и отправляться в школу. Ты не против, если я сначала немного посижу?
– Я не против, – ответила я, снова опускаясь на скамь-ю.
– Я не ел перед репетицией. А потом понял, что проголодался. Один из прихожан подвез меня к… – Он показал на бумажный пакет с логотипом пекарни Хермана. – Здесь не следует есть. Но мы с тобой никому ничего не скажем.
Отец Коффи вытащил кусочек пончика с пастилой из пакета и отправил его в рот. И тут же потянулся за витым печеньем. У нас за спиной распахнулась дверь – или мне так показалось? Когда я повернулась, там никого не было.
Это всего лишь ш-ш-ш-ш, сказала я себе. Разломив печенье пополам, он предложил мне кусочек, а когда я отказалась, принялся жадно есть. Он спросил про мою куртку и башмаки, и я объяснила, что они принадлежат другу моей сестры, но больше ничего не стала говорить.
– Как Роуз? – спросил он, улыбнувшись, когда произносил ее имя.
– Без изменений, – ответила я, стараясь не думать о ссоре, которая между нами только что произошла. – Роуз никогда не меняется.
– Я бы попросил тебя передать ей привет, но не уверен, что она обрадуется.
Когда я спросила у него почему, отец Коффи сказал, что через неделю после похорон он проходил мимо нашего дома.
– Это был будний день, поэтому ты ушла в школу. Но твоя сестра оставалась дома. Я принес с собой еду. Не ту ужасную дрянь, которую готовит Маура, экономка приходского священника. Я зашел в «Бургер Кинг».
– Ну, Роуз ничего мне не оставила.
– Она сказала, что ей ничего не нужно.
Я подумала о еде, которую приносила нам женщина с мрачным, застывшим, как на тотемном столбе, лицом. Роуз отказывалась ее брать, опасаясь, что она может быть отравлена, и вселила такой же страх в меня.
– Роуз подумала, что вы туда что-то подложили?
Отец Коффи проглотил остатки печенья и начал собирать крошки из пакета.
– Что-то подложил?
– Я имела в виду яд.
– Яд? Нет. Ну, надеюсь, она не считает меня способным на такие вещи. Твоя сестра сказала, что ничего не хочет ни от меня, ни от церкви. Она сказала, что для ваших родителей я был лишь источником неприятностей и мне лучше держаться от вас подальше. Поверь мне, Сильви, я множество раз думал о том, как вам живется на вашей пустой улице. Но Роуз ясно дала мне понять, что теперь она отвечает за вас обеих и не хочет, чтобы я вмешивался.
Мы замолчали. Я снова посмотрела на статуи, стоящие по разные стороны закрытой двери, представила, как она открывается и я смотрю отсюда на того, кто в тот вечер убил моих родителей.
– А девочка как-то с вами связывалась? – спросил отец Коффи.
Я повернулась к нему.
– Девочка?
– Та, что приезжала жить к вам. Дочь…
– Нет, – ответила я, покачав головой. – Мы больше ничего не слышали об Абигейл.
– Возможно, когда-нибудь она появится.
Если вспомнить, как она уходила, я сомневалась, что увижу ее снова. За витражными окнами небо совсем потемнело, да и в церкви становилось темно. У меня, наверное, осталось шестьдесят два часа. Или даже меньше. В моем сознании промелькнула фраза Фрэнка о том, что мне следует прямо отвечать на вопросы.
– Святой отец, раз уж мы заговорили о тех событиях, могу я у вас спросить, почему мои родители перестали ходить в церковь Святого Варфоломея?
Священник вытер пальцы о бумажный пакет и смял его, решив пожертвовать оставшимися крошками.
– Ну, наверное, мне следует начать с того, что я унаследовал ваших родителей, когда получил этот приход.
– Унаследовали?
– Они общались с отцом Витали до меня. Он разделял их веру в могущество демонов и в души, навечно отправленные в ад. Я отношусь к данным вопросам не так категорично. Тем не менее твой отец казался мне достойным человеком. А в матери было что-то удивительно умиротворяющее. Когда она находилась рядом, возникало ощущение… – Он замолчал, а потом добавил: – На самом деле, Сильви, ты многое от нее унаследовала. Не знаю, говорил ли тебе об этом кто-нибудь.
– Мне часто говорят, что я на нее похожа.
– Речь не о внешности. Я о ее удивительной способности. У тебя она тоже есть.
И, пока он говорил, мой разум наполнили воспоминания о номере в отеле, когда моя мать лежала рядом и шепотом рассказывала: «Это началось, когда я была девочкой, лишь немногим старше тебя…»
– После того как отец Витали уехал, – продолжал отец Коффи, оторвав меня от воспоминаний, – я принял решение: до тех пор, пока твои родители делают то, что они делают, за пределами моей церкви, я выброшу это из головы и буду относиться к ним, как к любым другим прихожанам.
– Но если вы их приняли, почему они перестали ходить в церковь?
Священник отвернулся от алтаря, провел пальцами вдоль ворота свитера, сделал вдох и ответил:
– Я хочу, чтобы ты знала, Сильви: мне нравились твои родители. Говорю это совершенно искренне. Я понимал, почему они хотели жить уединенно, учитывая то, чем они занимались, но это делало их отстраненными, даже склонными к секретности. И по мере того, как росла их известность, мне становилось все труднее не думать о том, кем они являются и что делают, в особенности после того, как прихожане начали жаловаться.
– Жаловаться?
– Да, если откровенно, Сильви, людей отвлекало их присутствие в церкви. Им не нравилось, что в церкви находятся твои родители, которые близко подходят к Сатане, если ты позволишь мне так выразиться, а потом приходят к мессе в воскресенье. Не говоря уже о том, что твой отец помогал мне со Святым Причастием.
– И вы им сказали, чтобы они перестали приходить?
– Нет. Более того, я их защищал, напоминал прихожанам, что в церкви не может быть места слухам. Некоторое время этого хватало. Но после того как в газете появилась фотография твоей матери с куклой – не говоря уже о топоре и других предметах в вашем подвале – и после того, как Абигейл стала у вас жить, никакие цитаты из Библии уже не могли остановить слухи и жалобы. Не знаю, как тебе объяснить, Сильви, но их боялись.
Свет, озарявший витражи, снова изменился. Я по-думала, что святой отец и я скоро превратимся в тени, но ни один из нас не попытался встать и уйти. Я сидела рядом с ним и ощущала запах сладких пончиков в его теплом дыхании.
– Люди неправильно понимали моих родителей, – тихо сказала я. – Извращали вещи, которые делали мои отец и мать. А они хотели только одного: помогать людя-м.
– Весьма возможно. Но я не уверен, что в конечном итоге было именно так. Я читал книгу, написанную тем журналистом. Он нарисовал совсем другую картину, иначе объяснявшую мотивы их поведения. Во всяком случае, мотивы твоего отца. Ты читала книгу, Сильви?