Птицы
На извивающейся лесной тропинке стояли люди с поднятыми вверх руками. Хикин велел мне говорить шепотом и идти тихо, чтобы их не побеспокоить. Когда мы вышли на открытое пространство, он остановился и опустился на колени, чтобы расстегнуть молнию на своем вещевом мешке, а я смотрела на его черные волосы с седыми прядями. Его тонкие пальцы были широкими и плоскими на концах, словно кто-то расплющил их молотком. Он вытащил небольшой целлофановый мешочек и протянул мне.
– И что я должна делать?
– То же, что и другие. Насыпь немного на ладони и подними их вверх.
Я высыпала зернышки себе на ладони, затем он сделал то же самое, после чего убрал мешочек обратно.
– Помни, – сказал он, глядя на меня узкими глазами на застывшем лице. – Ты должна оставаться совершенно неподвижной и молчать.
Он поднял руки, и я последовала его примеру. Хотя на мне были свитер и куртка, которые я достала из шкафа прошлым вечером, когда он в первый раз позвонил, у меня по спине пробежал холодок.
– И моя мама так делала?
– Да, так, как я тебе сказал.
– Когда вы с ней приходили сюда?
– Несколько раз. В первые дни после интервью, которое она согласилась мне дать, когда я писал книгу. У меня возникла идея привести ее сюда, когда она заговорила о глубокой печали, завладевшей ею после смерти ее отца, и о трагических событиях с птицами, которые всегда ее преследовали. Вероятно, она рассказывала тебе об этом?
Мне было стыдно признаться, но я сказала, что мама мне ничего не рассказывала.
– Но я читала эту часть вашей книги и все знаю.
– Только часть? – спросил Хикин. – А я считал, что ты прочитала всю.
Я сказала, что не стала читать последнюю часть из уважения к родителям.
– Они не хотели, чтобы мы с Роуз читали вашу книгу. Им не нравилось то, что вы там написали.
В этот момент в глазах Хикина что-то изменилось, они как-то затуманились.
– Я страдаю и всегда буду страдать из-за этого, – со вздохом сказал он. – Вот почему я написал вашей матери письмо с просьбой о встрече.
– И она согласилась?
Он посмотрел на свои ладони с щепотками зерна на каждой.
– Нет.
После этого мы перестали разговаривать. Другие люди по-прежнему стояли на тропе с поднятыми руками. Я еще выше задрала ладони.
Вьюрки. Черноголовые дубоносы. Именно эти птицы сядут на наши ладони, если мы проявим терпение, так мне сказал Хикин. Я посмотрела на его темно-бордовую куртку с застегнутой доверху молнией. Он порезал шею – наверное, во время бритья, решила я, – и на месте ранки остался кусочек салфетки с капелькой засохшей крови, что заставило меня вспомнить о перчатках Дерека. Кровь на ткани, неожиданный рассказ о том, как он потерял пальцы, мой визит к отцу Коффи – все это промелькнуло у меня в голове во время долгого ожидания в субботу. Хикин не мог встретиться со мной раньше из-за работы в газете, и я провела весь день дома с Роуз. После ссоры из-за денег мы с ней не разговаривали, так что тишину нарушал лишь бой часов, сообщавший, что время уходит, приближая меня к тому моменту, когда я должна буду встретиться лицом к лицу с Раммелем и Луизой.
Утром я сказала Роуз, что иду в библиотеку – опрометчивая ложь, если учесть, что она была закрыта, но я знала, что Роуз не станет проверять, – а потом встретилась с Хикином в конце Баттер-лейн. Мы поехали в национальный заповедник «Бомбей Хук» – для этого нам пришлось пересечь границу штата Делавэр. Оставалось всего двадцать два часа, и я начала думать, что от Хикина не будет ни малейшей пользы.
– Могу я спросить, как тебе удалось найти письмо? – сказал Хикин.
Я заметила, что его речь совсем не похожа на длинные предложения, которые он использовал в своей книге, и не имеет ничего общего с запинающимся и заикающимся человеком, которого описывал отец.
– Оно было в комнате моей сестры. А я искала письмо дяди. Я написала ему несколько недель назад, но он так и не ответил.
– Значит, мое письмо не было спрятано в каком-то особом месте?
Вопрос показался мне очень странным, и я почувствовала раздражение.
– Извините, нет. Оно лежало под кроватью Роуз, поэтому я и подумала, что письмо адресовано ей.
Он вздохнул.
– Ну, теперь нам нужно помолчать, иначе они не прилетят. Им нравится тишина и неподвижность, которые, по словам твоего отца, привлекали «капли».
Налетел порыв ветра и стряхнул на землю самые упрямые листья, которые все еще оставались на голых ветках. Мне вновь стало холодно, меня охватили неприятные чувства, связанные с родителями. Вдруг показалось, что я их предаю. Прошло еще некоторое время, но птицы так и не появлялись, и я нарушила молчание:
– Очевидно, вы ему не поверили.
– Твоему отцу? Да, не поверил, во всяком случае, в конце. А ты?
Я подумала о свете, до сих пор горящем в подвале, о картинках, которые отец показывал во время своих лекций, а также об истории его встречи с нашей мамой.
– И да, и нет. Когда он говорил, ему было трудно не верить.
– Мне знакомо это чувство. Когда я в первый раз их увидел, по большей части со сцены говорил твой отец. У него был дар оратора. Но твоя мать обладала еще более важным даром.
Мы снова замолчали. На одном из кедров по соседству уселась маленькая птичка с черно-белыми перьями, но не выказывала намерений слететь вниз.
– А по какому адресу ты написала дяде? – спросил Хикин, забыв о собственных инструкциях хранить молчание.
Птичка тут же улетела.
– В Тампу. Он там живет.
– Что ж, теперь понятно, почему он тебе не ответил. Он переехал, Сильви.
– Переехал? Куда?
– На самом деле он живет совсем рядом. В двух часах езды отсюда.
– Откуда вы знаете?
– Не забывай, я журналист. Возможно, не лучший, но я тщательно проверял все детали истории твоих родителей для газеты. Несколько раз даже пытался поговорить с твоим дядей, но он отказался. Как и твоя сестра, когда я к ней обратился.
Пока мы ехали в заповедник на его хрипящем старом «Фольксвагене», Хикин рассказал мне историю, которая быстро становилась знакомой: вскоре после смерти моих родителей он заехал к нам домой, но Роуз его не впустила. Она сказала, что он принес лишь неприятности нашим родителям и она больше не хочет его видеть. Но он ничего не говорил о нашем дяде.
– А почему вы хотели с ним встретиться?
Хикин пожал плечами.
– Если исключить вас с сестрой, Ховард был единственным человеком из круга ваших родителей, у которого я ни разу не брал интервью, пока писал о них книгу. И даже после их смерти. Я думал, он может что-то знать.
– Но в ту ночь он был во Флориде, – сказала я и тут же вспомнила записку из папки Раммеля. – Что он мог вам рассказать?
– Да, я знаю. Я читал полицейские отчеты с его заявлением о том, что он выпивал у себя дома после того, как потерял работу. Это была лишь попытка – отчаянная попытка с моей стороны – найти хоть какие-то ответы. Впрочем, не имеет значения. Твой дядя вел себя так же жестко и категорично, как твоя сестра, и выгнал меня вон.
Та же птичка или другая, очень похожая на первую, уселась на ветку рядом с нами. Я понимала, что должна молчать, если хочу, чтобы она взяла зерна с моей ладони. И все же не удержалась от вопроса:
– Я знаю, это ваша работа, Но…
Хикин опустил руки вниз, сжав их в кулаки, чтобы не просыпалось зерно.
– Это все моя вина. Таков простой ответ.
– Вина?
– Я предал твою мать, написав в книге некоторые вещи. И я виновен в той роли, которую сыграл в смерти твоих родителей. Но дело не только в этом. Даже если бы Данны не предоставили Линчу алиби, я не верил в его вину.
«Двадцать два часа», – снова подумала я.
– Почему? В таком виде история выглядит вполне логично. Он был разгневан на моих родителей из-за того, что случилось с Абигейл. У него имелся мотив. Кроме того, он был в церкви.
– Несмотря на то что твои сестра и дядя отказались со мной разговаривать, Альберт Линч согласился со мной встретиться. Я несколько раз посещал его в тюрьме, чтобы уточнить некоторые моменты. И…
– И какое впечатление он на вас произвел? – не удержалась я от вопроса – ведь он попал в тюрьму из-за меня.
– Какое впечатление? Он выглядел как человек, который потерял все. Жену – много лет назад. Потом дочь. И почти на год – свободу.
Я посмотрела на другую маленькую птичку, которая перелетала с ветки на ветку, быстро взмахивая крылышками. Если я действительно совершила ошибку, то было трудно не чувствовать вину. Но когда я подумала об Абигейл, у меня возникло чувство, что я ее каким-то образом оберегаю.
– Он человек в беде, Сильви. Тут нет сомнений. Но убийца? Я так не думаю.
– Я бы хотела повидать дядю, – сказала я, меняя тему. – Вы сможете отвезти меня к нему? Возможно, в моем присутствии он согласится с вами поговорить. Может быть…
– Ш-ш-ш-ш…
На этот раз шум донесся не из моего уха. Хикин указал в сторону ветки кедра. На ней сидела птичка, ближе к нам, чем раньше. Хикин не стал поднимать руки, просто застыл на месте. А я продолжала стоять с поднятыми ладонями, стараясь не шевелиться. Я подумала о статуях в церкви, которые смотрели в пустоту. Несколько мгновений мы оставались подобными им, пока птичка не вспорхнула с ветки и не опустилась на мою ладонь. Ее хрупкое тельце весило не больше, чем зерна. Я наблюдала за ее движениями, быстрыми и резкими: она клюнула зерно, закинула голову и проглотила его. Затем повторила движение со вторым зерном, распростерла крылья, взлетела на ветку и запела.
Хикин посмотрел на меня и улыбнулся.
– Ну, и как тебе, понравилось?
Я опустила руки, и зерна посыпались на землю.
– Как вы и обещали.
– Волшебно, правда?
– Волшебно, – повторила я, потому что так оно и было.
– Ну, я рад, что тебе довелось пережить эти ощущения. Твоя мать очень радовалась, глядя на маленьких птичек. А они были в восторге от нее. Мы стояли здесь часами, кормили их и разговаривали, потом замолкали, когда они появлялись.