– Теперь это звучит вполне официально, – сказала Роуз. – Старый доктор Зет мог бы быть одним из главных персонажей «Святого Элсвера»[51].
– Какого святого? – спросила я.
– Я уже тебе говорила, Сильви; иногда полезно смотреть телевизор. В противном случае ты ничего не будешь знать о реальном мире, в точности как…
– Когда ты смотришь такие передачи? – спросил отец.
– Я не смотрю, – сказала ему Роуз. – Я хотела бы их смотреть. Но кто знает, вдруг «Святой Элсвер» отравит мой разум и чистое сердце и тогда я подвергнусь риску стать жертвой…
– Прекрати, – сказал отец, повысив голос. – Мы говорили о твоем поведении и о месяце, который у тебя есть.
Мы все замолчали. Я не могла не думать о темной воде, которую мысленно видела в подвале. Я представила себе, как дом тонет, кухня накреняется, стол и стулья скользят по полу, падают тарелки, а потом ледяная вода поднимается и живьем поглощает нас.
– И когда же маме станет лучше? – спросила я.
– Скоро, – ответил отец. – Очень скоро.
Роуз положила нож, заканчивая обед.
– Мне бы следовало отдать эту куклу официантке, – пробормотала она себе под нос.
– Официантке? – спросил отец.
– Не имеет значения, – сказала она ему.
– Если хочешь что-то сказать, договаривай до конца. Какую официантку ты имела в виду?
– Она говорит о нашей остановке на стоянке для грузовиков, – вмешалась я, чтобы разрядить возникшее между ними напряжение. – Рядом с Гаррисбергом.
Отец прищурился, вспоминая.
– Но мы там не ели. Как же вы умудрились поговорить с официанткой?
– Она была в туалете. И узнала вас с мамой по передаче, которую показывали по телевизору.
Такая новость заставила отца слегка расправить плеч-и.
– Она нас узнала?
– Возникло впечатление, что эта леди никогда раньше не видела кукол, – сказала Роуз.
– Во всяком случае, вечером, в туалете, – добавила я. – Не говоря уже об отпечатках пальцев на ее шее и браслете на…
– Твоя мать положила Пенни? – Отец все еще сидел прямо, но очень внимательно на нас смотрел. – И официантка… она это заметила?
– Да и да, – ответила я.
– Она не могла наглядеться на куклу, – сказала отцу Роуз. – Вот почему нам следовало отдать куклу официантке. Если тебе интересно мое мнение, я считаю, что на ней какие-то редкие микробы, из-за которых мама болеет. Разве ты не говорил нам, что кукла принадлежала больному ребенку, который умер?
– Да, говорил. Но ваша мать болеет не из-за микробов Пенни.
– Тогда в чем причина?
Отец встал, отодвинул свой стул, но не стал относить тарелку в раковину. Сегодня была очередь Роуз убирать и мыть посуду. Мне бы отец помог, но ей никогда.
– Все эти разговоры заставили меня вспомнить, что мне необходимо вернуться к работе над своим проектом, – сказал он, распахнул дверь в подвал и спустился по лестнице.
Когда на следующий день я вышла из автобуса и подошла к дому, я услышала крики Роуз и отца. Сначала решила, что это обычная ссора. Но, подойдя ближе, начала различать слова, в которых было гораздо больше угрозы и агрессии, чем прежде.
– Я тебя предупреждал во Флориде! Я сказал, что это первое предупреждение! Теперь их уже два! Еще один раз, Роуз, и тебе придется уехать!
– Вот так, да? Ты отправишь меня собирать вещи, как поступаешь с извращенцами, которые сюда приезжают, и ты их используешь, а потом прогоняешь прочь!
– Я их использую? Мы им помогаем! А если ты будешь продолжать говорить такие вещи, я отошлю прочь тебя, пока ты не научишься выказывать уважение родителям и жить так, как мы считаем нужным!
Больше я ничего не услышала, потому что Роуз выскочила из кухни и помчалась по коридору. Она пронеслась мимо меня, взбежала вверх по лестнице и захлопнула за собой дверь. А еще через мгновение отец спустился в подвал и тоже захлопнул за собой дверь. В наступившей звенящей тишине я не знала, к кому из них пойти.
В этот момент из кухни вышла мама и улыбнулась мне. В историях, которые рассказывал на лекциях отец, люди просыпались и видели своих умерших родственников, залитых теплым светом, в ногах кровати, и их сердца переполнялись радостью. Такое же чувство возникло у меня, когда я посмотрела на маму. Я подбежала к ней и обняла.
– Я так рада тебя видеть, – сказала я, вдыхая молочный аромат ее кожи.
– И я рада тебя видеть, – смеясь, ответила она. – Но, Сильви, ты так себя ведешь, словно я уезжала. Я всего лишь лежала с вирусом наверху. Ты могла бы ко мне зайти.
– Папа сказал, чтобы мы тебя не беспокоили.
– В самом деле? – Она провела рукой по моим волосам. – Ну, я уверена, он боялся, что вы можете от меня заразиться. И уж поверь мне, вы бы этого не хотели.
Я обняла ее еще крепче и отвернулась, чтобы взглянуть на гостиную. Тут я увидела куклу, развалившуюся на мамином старом кресле-качалке из подвала. Она лежала, свесив голову набок, словно кто-то свернул ей шею.
– Что она здесь делает? – спросила я, отстраняясь от мамы.
– Пенни? О, мне больше не нужно постоянно носить ее с собой. Я отдала ее твоему отцу. Судя по всему, он нашел для нее место в гостиной.
В этот момент из подвала послышались шаги. Мы повернулись и увидели отца с 35-миллиметровым фотоаппаратом.
– Я знаю, что ты в первый раз встала с постели почти за неделю, – сказал он маме, не сводя глаз с объектива. – Но у нас осталось всего несколько кадров на пленке. Я хочу ее проявить до следующей лекции. Давай сделаем несколько твоих фотографий…
– О, Сильвестр. Сейчас я не могу фотаться.
Фотаться – так говорили в мамином детстве в Теннесси, и я не слышала, чтобы кто-то использовал такой оборот речи.
– А почему бы не сфотографировать меня с мамой? – спросила я.
– Честно говоря, я хотел сделать снимок твоей матери с Пенни.
– С Пенни? – спросила мама. – Зачем?
– Ты знаешь зачем, Роуз. Мы добавим их к другим. Может быть, покажем на лекциях или позволим репортеру их использовать, когда он напишет о нас новую статью или издаст книгу.
– Эта книга, – со вздохом сказала мама. – Сильвестр, я не уверена, что хочу, чтобы такая фотография появилась в газете, или книге, или в любом другом мест-е.
– Ты не дала мне закончить. Я собирался сказать: но только если ты не испытываешь дискомфорта. У меня возникла мысль, и я поделился ею с тобой. Мы можем обсудить это позже. А сейчас сделаем фотографию для нашего архива. И лучше начать прямо сейчас, пока светло, потому что вспышка плохо подходит для таких веще-й.
Я смотрела, как мама неохотно подходит к креслу, берет куклу и пристраивает ее у плеча, как во время поездки на машине. Она вышла вслед за отцом наружу и встала перед нашим домом, который в вечернем свете казался еще более запущенным, чем обычно. Я не сводила глаз с мамы, которая прижимала к груди Пенни, как когда-то прижимала Роуз, а потом и меня. Отец сразу начал снимать. Хотя он утверждал, что на пленке осталось всего несколько кадров, я насчитала девять, после чего попросила сфотографировать маму вместе со мной.
– О, ангел мой, – сказал он, глядя на фотоаппарат. – Я только что использовал последний кадр. Тебе следовало попросить раньше.
– Но я уже просила тебя раньше, – не удержалась я.
Отец поднял голову и бросил на меня пристальный взгляд.
– Сильви, мы делаем нашу работу, а не ищем развлечений.
– Не беспокойся, милая, – сказала мама, возвращаясь в дом вместе с Пенни. – Я куплю одноразовую камеру в «Марс Маркет». И мы сделаем хорошие снимки нас с тобой.
После того как кукла вернулась в кресло-качалку, отец отнес фотоаппарат в подвал и мы занялись домашними делами, а потом пришло время обеда. Когда мы расселись за столом, пустой стул Роуз стал призраком среди нас, потому что она не отозвалась, когда я постучала в дверь ее комнаты. Мы ели мясо, поджаренное на медленном огне, – и ничего больше, но еда показалась мне вкуснейшей, ведь ее приготовила мама. Наступил мой черед убирать со стола и мыть посуду, но родители вдвоем помогли мне, а мама обернула кость в фольгу и положила в морозилку, чтобы потом приготовить суп. Когда мы закончили, я ожидала, что мы соберемся в гостиной, посмотреть какой-нибудь документальный фильм по ГСТ, но отец сказал, что ему нужно обсудить с мамой ряд важных вещей по работе. Наверное, книгу, которую писал Сэм Хикин, решила я. Так или иначе, я оставила их внизу и поднялась в свою комнату.
Когда неделю назад я нашла разбитых лошадок, то дождалась утра, подобрала осколки, отнесла их в ванную, где сестра чистила зубы, и спросила:
– Твоя работа?
– Моя? – Ее рот был полон зубной пасты, но она сразу ее выплюнула. Взяв осколок с моей ладони, она внимательно осмотрела колено и широкое копыто. – Конечно, нет.
– А кто еще мог это сделать?
– Я не знаю. Но зачем мне так поступать?
– Мне очень часто непонятны причины твоих поступков, Роуз.
– Осторожнее, ты начинаешь говорить как папа. – Она положила ногу лошадки обратно в мою ладонь, а зубную щетку поставила на место. – Знаешь, Сильви, когда лошадь ломает ногу, все кончено. В реальной жизни ее убивают. На твоем месте я бы просто выбросила их в мусор.
Ее удивление и отказ выглядели искренними, поэтому я вернулась к письменному столу, чтобы приступить к сложнейшей работе – склеиванию кусочков. И все же я не могла поверить, что отец или мама – или даже кукла – несут ответственность за разбитых лошадок.
Теперь, столько ночей спустя, я слушала голоса родителей, обсуждавших свою работу внизу, в гостиной, и смотрела на полку. Разглядывала лошадок и считала ноги, чтобы убедиться, что они в порядке, – это стало моим ритуалом перед сном. Но мне пришлось его прервать, когда мой взгляд остановился на пятнистом пони с мерцающими карими глазами. Деревянный хвост Авроры был отломан. Мне пришлось потратить некоторое время, чтобы его найти. Хвост валялся под моим письменным столом. Мне ужасно хотелось выйти в коридор, ударить кулаком в дверь Роуз и закричать, что это совсем не смешно. Но я знала, что она будет все отрицать, причем еще более убедительно, чем в первый раз. Что ж, оставалось одно очевидное решение – начать запирать дверь. Так я и поступила, нашла кусочек металла в форме крючка, чтобы закрывать дверь снаружи, и уселась за стол, собираясь приклеить хвост обратно.