В этот момент двери закрылись. Я через окно видела, как сестра неловко пробирается по проходу в поисках свободного места, автобус тронулся и уехал. Я осталась ждать, когда другой автобус приедет за мной. Потом ждала, когда закончатся уроки в школе, часы на выполнение домашнего задания и обед. Прошел день. Два. Три. Неделя. Еще одна неделя. И ни разу Роуз даже не намекнула о том, что мы с ней обсуждали в то утро. Я могла бы еще раз проводить ее к остановке автобуса и попытаться задать вопрос, но пришла к выводу, что сестра приняла решение и не собирается мне ничего говорить. Между тем жизнь в нашем доме вернулась в нормальное русло, насколько такое вообще было возможно, учитывая, что всякий раз, когда я входила в гостиную, с маминого кресла-качалки мне улыбалась кукла.
А потом наступил день, когда я на перемене шла с Гретхен и Элизабет по переполненным коридорам школы. Мы обсуждали предстоящий экзамен по английскому языку, которого боялись, потому что учитель всегда задавал хитрые вопросы. В прошлый раз все свелось к простому слову из словаря – насущность, – никто из нас не знал его значения. В разгар обсуждения того, что нас может ждать на этот раз, кто-то закричал:
– Я видел твою сестру!
Раздался хохот, и я стала озираться по сторонам, чтобы понять, что происходит, и тут ко мне подошел Брайан Уолдрап.
– Я к тебе обращаюсь, Венсди. Я видел твою сестру.
– Меня зовут иначе, – сказала я, думая о том, как моя мама ненавидела оказываться в центре всеобщего внимания.
Теперь я поняла, что это действительно может быть неприятно.
– Теперь это будет твое имя. И я видел твою сестру.
– Я не… Ты видел Роуз?
– Нет, Пенни. Вы, извращенцы, именно так вы ее называете, верно?
Казалось, в этот момент шум и гам в коридоре стихли. Рядом со мной стоял Брайан с прилизанными волосами и в рваных джинсах. И Гретхен, рот которой был полон скобок для исправления зубов. И еще Элизабет с лошадиным лицом. Я видела, что они и многие другие не сводят с меня глаз.
– Она не моя… она не моя сестра. И я не понимаю, о чем ты говоришь.
– Думаю, все ты понимаешь, – со смехом сказал Брайан. – Как и всякий, кто заглянул в сегодняшнюю газету.
Вместо того чтобы ответить, я двинулась дальше, дав себе слово при первом же удобном случае зайти в библиотеку и найти газету, о которой он говорил. Гретхен и Элизабет последовали за мной, что не остановило Брайана, который продолжал кричать мне вслед:
– Пенни! Пенни! Пенни!
Я постаралась помешать подругам услышать что-то еще, ускорила шаг и сама громко заговорила. Это какие-то выдумки, сказала я; он все преувеличивает, и лучше не обращать на него внимания. Но сама почувствовала, что мой голос звучит неубедительно. Должно быть, они тоже уловили фальшь, потому что на их лицах появились любопытство и недоумение, и тогда я поняла, что микробы, о которых говорила моя сестра – настоящие или вымышленные, – теперь окончательно и бесповоротно распространились на школу.
Когда я пришла домой, отец сидел в гостиной и изу-чал старые книги из антикварного шкафа. Безостановочно звонил телефон, но он явно не собирался поднимать трубку. Я уже давно вернула на место «историю», но вид отца меня встревожил.
«Ничего не говори про статью», – сказала я себе, чувствуя, что это лучше обсудить с мамой.
– Что ты ищешь? – спросила я, стараясь говорить небрежно.
– Собираю материал для новой лекции. Сегодня нам заказали еще две, и я бы хотел уточнить исторический контекст. У людей головы забиты информацией, полученной из фильмов, а я хочу, чтобы они поняли: злые духи могут оказывать неуловимое, но опустошительное влияние на их жизнь, однако, если они не будут подпускать их к себе, опасности можно избежать. К примеру, в начале семнадцатого века…
– Я больше не хочу участвовать в ваших путешествиях, – неожиданно для самой себя заявила я под непрерывные телефонные звонки.
– Не понял? – сказал отец, продолжавший просматривать толстую книгу, которую держал в руках.
– Я не хочу пропускать школу. Потом мне трудно наверстывать пройденный материал.
– Ты справишься. – Не глядя на меня, он продолжал листать страницы и говорить. – Мы пытались оставлять вас дома одних. Помнишь, чем это закончилось?
Я вспомнила голую Дот, которая пряталась в углу ванной комнаты.
– Но это из-за Роуз. – «Ну, в основном из-за Роуз», – подумала я.
– Сильви, я не знаю, что тогда произошло, – сказал он, захлопывая книгу и поднимая на меня глаза. – Но мы не будем оставлять вас одних или искать для вас няню. К тому же я уже согласился прочитать лекцию. Нам обещали заплатить в три раза больше, чем прежде.
Телефон перестал звонить. И вновь я задала вопрос, который не собиралась задавать:
– Почему?
– Почему? – Только теперь он полностью сосредоточился на разговоре со мной.
– Почему вдруг стали платить больше?
– Ну, ты, наверное, знаешь, что мы обретаем известность, – с гордостью сказал он. – Людям интересно то, что делаем мы с твоей мамой.
Моя мама. Упоминание о ней заставило меня посмотреть на кресло-качалку. Пенни исчезла. И словно для того, чтобы подтвердить, насколько сейчас востребованы мама и папа, снова зазвонил телефон.
– А где сейчас мама?
– В постели.
– В постели? Но сейчас только четыре часа.
– Она чувствует себя не лучшим образом.
– Она снова заболела?
– Боюсь, что так, Сильви.
Но он еще не успел закончить, как я повернулась и пошла к лестнице.
Отец сказал, что мне не следует тревожить маму, но я не обратила на его слова внимания, сразу направилась в спальню родителей и заглянула внутрь.
Шторы были опущены, и единственным источником света оставалось зеленое сияние будильника. Мама как будто застыла под одеялом. Я различала на подушке лишь ее бледное лицо с закрытыми глазами. Очевидно, кто-то выключил звонок телефона в их спальне. Я слышала лишь тихое мамино дыхание, а внизу вновь зазвонил телефон. Я хотела принести маме суп, влажное полотенце и имбирный эль, позаботиться о ней, как она всегда заботилась о нас, но она спала, и я ничего не могла сделать. Я повернулась, пошла к себе и обнаружила на своей кровати Роуз.
– Как ты сюда попала? – спросила я, потому что перед уходом заперла дверь.
Сестра проигнорировала мой вопрос и протянула мне экземпляр «Дандалк игл».
– Я тебя ждала. Ты видела?
Я посмотрела на фотографию нашей матери с Пенни на руках.
– Кто-то что-то говорил в школе, – сказала я Роуз. – Я сходила в библиотеку и нашла статью.
– Зачем они согласились поместить это дерьмо в газету? Теперь мы выглядим психами.
– Не нужно винить их. Я была рядом, когда отец делал фотографии. Мама сказала, что не хочет, чтобы их где-то напечатали.
– Но она идиотка, если согласилась для них позировать. Чего еще она могла от него ждать?
Я промолчала, повернулась к лошадкам и принялась считать ноги и хвосты. Я приняла предложение Роуз, и на полке стояли еще и ее лошади. Теперь их было четырнадцать, места уже не хватало – табун приблизился к краю утеса.
– Не нужно оскорблять маму, – тихо сказала я. – Она снова заболела. Я о ней беспокоюсь. Что-то пошло не так.
– Да, и я скажу тебе, когда это началось: в тот самый момент, когда она спустилась со второго этажа в том доме, в Огайо, с куклой в руках.
Наконец, после стольких дней ожидания, Роуз заговорила на эту тему.
– В то утро, когда я провожала тебя до школьного автобуса, ты обещала мне рассказать, что происходит в нашем доме. Но больше не произнесла ни слова. Почему?
– Но ведь это тревожило тебя, Сильви? Ты должна была сама спросить. Кроме того, меня занимали другие проблемы.
– Какие?
– Моя жизнь. Кое у кого она есть. В отличие от тебя.
Я не ответила и снова принялась считать лошадей. Это было легче, чем говорить с Роуз, легче, чем думать о нашей больной маме, спящей в соседней спальне, об отце в гостиной, который искал необычные истории в древних книгах, или о продолжавшем звонить телефоне.
– Извини, – сказала за моей спиной Роуз заметно мягче.
Теперь, когда лошадок стало больше, мне приходилось тратить больше времени, чтобы их проверить. Я продолжала считать, представляя, что смотрю на настоящий табун: скакуны раздувают ноздри и размахивают хвостами, отгоняя мух.
– Ты меня слышишь, Сильви? Я извинилась. Я знаю, что могу сказануть, как говорит папа. Мне не стоило так с тобой разговаривать.
– Все нормально.
– Нет, не нормально. Но я постараюсь исправиться.
Я не раз видела, чем заканчивались ее попытки конт-ролировать свое поведение, поэтому не обратила особого внимания на слова сестры. Наконец я закончила считать лошадей, убедилась, что с ними все в порядке, и повернулась к Роуз.
– Ты знаешь, иногда я об этом думаю, – сказала она мне.
– О чем думаешь?
– О том, как выросла здесь. Ты знаешь, я не склонна разводить розовые слюни. Но иногда меня одолевают воспоминания.
– И что же ты вспоминаешь?
– Разное.
– Что, например?
– Как мы спали в гостиной в самодельных палатках или рисовали дома на улице, на асфальте. Я все это помню, хотя делаю вид, будто забыла.
У меня возникло такое же неловкое чувство, как в тот момент, когда я сказала, что буду по ней скучать, если она уедет жить с Хоуи. Я хотела у нее спросить, почему мы не можем снова быть близки, теперь уже как взрослые, но боялась, что Роуз начнет оправдываться, поэтому не стала ничего говорить.
– И я помню, как мама и папа привезли тебя из больницы. «Посмотрите на эти ручки, – повторяла я. – Посмотрите на ножки. Они такие крошечные». А мама отвечала: «Роуз, твоя сестра разумное существо, о ней нельзя говорить как о предмете».
Роуз рассмеялась и замолчала. Она лежала в туфлях на моей постели и смотрела на фотографию нашей матери в газете. Я подошла к ней и взглянула на страницу, а потом мои глаза переместились на статью Хикина:
«После того как мы вернулись из больницы, где мы потеряли нашу дочь, я положила Пенни на ее кровать, – сказала Элейн Энвистл. – Некоторое время я не могла заходить в ее комнату. А когда все же туда заглянула, оказалось, что руки и ноги куклы расположены не так, как я ее оставила. Я спросила у мужа, был ли он в спальне нашей дочери, и он сказал – нет. Я решила, что виной мое воображение и разум отказывается мне повиноваться. Но вскоре это произошло снова. Так началась целая цепь очень странных событий, которые заставили нас обратиться к Мейсонам».