– Все это звучит очень знакомо, – сказал помощник сенатора.
– Я это понимаю, но мне необходимо напомнить ключевые моменты. – Мы ядовито улыбнулись друг другу. Я взглянул на сенатора. Его лицо было расслаблено, он явно о чем-то мечтал: о воскресных проповедях, оральном сексе, потерянном детстве – о чем угодно, только не о спутниках. – Помехи отразились на передаче данных со спутника на наземные объекты. Позвольте я это поясню. Чтобы избежать наложения сигналов, передатчики спутника переводят частоты получаемых сигналов в частоты отправляемых, и изменение частот передачи привело к тому, что спутник перестал направлять испытательные программы Корпорации...
– Это правда? – спросил сенатор, чьи мысли отстали от разговора на тридцать секунд. – Сигнал спутника создавал помехи?
Да. В папке говорилось, что зона охвата трансляции оказалась на 30 процентов больше разрешенной, чтобы обеспечить максимальный охват рынка. Однако об этом никогда не говорилось даже десяти постоянным лоббистам Корпорации, высказавшим свою «озабоченность» по поводу проблемы со спутником различным представителям президентской администрации, Администрации национальных телекоммуникаций и информации, Федеральной комиссии по средствам коммуникаций и Государственному департаменту.
– Нет, – сказал я. – Их информация ошибочна. Мы не выходим за пределы пятнадцати миль трансляционной полосы, оговоренной в соглашении.
– Тогда в чем дело?
Я ответил, что, по нашему мнению, бразильское спутниковое агентство «Бразилсат» дало задний ход. Возможно, местные инвесторы купили кого-то из руководителей «Бразилсат».
– Но, право, если бразильцы не хотят иметь ваш спутник у себя над столицей, они не обязаны его иметь, – заметил помощник сенатора, нарочито складывая руки.
– Для нас это очень большой рынок, – сказал я ему. – Мы хотим иметь к нему доступ. Сто шестьдесят миллионов человек. И мы могли бы купить этот спутник кое-где еще... – Я не стал добавлять, что сборка спутника проходила в собственном штате сенатора. Крупный оборонный подрядчик, большие деньги для Комитета политических действий. – К тому же мы собираемся в будущем году провести конкурс еще на два новых спутника.
Президент и сенатор слушали с отсутствующим видом.
– Нам необходимо, чтобы что-то было сделано в ближайшие несколько недель, – продолжил я. – Было бы очень удачно, если...
– Нет-нет, обещать что бы то ни было рано, – сказал помощник сенатора. – Я хочу сказать, что это требует времени. Нужно связаться с определенными людьми, узнать их позицию...
Он зажужжал о телеграмме американскому посольству в Бразилиа относительно неофициального запроса, страхуя своего босса от каких-либо обязательств и одновременно намекая, что какие-то действия будут предприняты. Он мне не понравился. Он был из тех людей, которые дважды в месяц стригут волосы: угодливый трутень, преданный пресс-агент, честолюбивый продажный умник. Государственная политическая система битком набита такими мужчинами и женщинами.
– ...или, если бы времени было больше, – продолжал помощник сенатора, – мы могли бы подумать о расследовании...
– Нам не нужно расследование, – вежливо перебил его Президент, наклоняясь вперед, словно ловя ухом какую-то ускользающую ноту, – нам нужно давление.
В комнате стало тихо. Потом сенатор и Президент переглянулись и кивнули. Каждый оценил реальные масштабы разговора, влияния и подоплеки. Они встали и пожали друг другу руки, покрытые старческими пятнами.
– Позвоните мне, если выберетесь этим летом на остров. – Президент дружески подмигнул сенатору. – Сыграем партию.
В коридоре Президент повернулся ко мне:
– Вы были слишком резки. Такие вещи делаются тонко.
– Мне следовало быть осмотрительнее.
– Вы полны желания добиться цели, – заметил он.
– Наверное.
Он спокойно смотрел на меня:
– Вас поэтому ко мне направили?
Я задумался над ответом.
– Вы хотели, чтобы вас ко мне направили? – спросил Президент прежде, чем я успел ответить.
– Нет, – сказал я. – Не хотел.
Я думал, что тут он что-нибудь скажет, но мы шли к машине молча. Тем не менее я взглянул на его лицо. Президент смотрел прямо перед собой, но в морщинках у его глаз появилась заметная складочка улыбки.
Мы не полетели регулярным рейсом на Нью-Йорк. Предания Корпорации гласили, что много лет назад в деловом полете Моррисон и Президент сидели в обычном салоне самолета, когда оторвался двигатель на крыле за иллюминатором Президента. Просто взял и отвалился. По рассказу Моррисона, Президент, смотревший в окно, видел, как это произошло. Он наблюдал за тем, как гигантский сверкающий турбореактивный двигатель падает, оторвав от крыла полосу металлической обшивки и оставив под крылом только исковерканное крепление. Президент посмотрел на часы, хладнокровно отметил время, повернулся к Моррисону и сказал:
– Если до сообщения капитана пройдет больше тридцати секунд, я больше никогда не буду летать.
Безымянный капитан сообщил об экстренной посадке только через четыре минуты, так что лимузин Президента доставил нас к «Метролайнеру», где мы прошли через таинственный боковой вход в задней части Юнион-Стейшн; минуя всех остальных пассажиров, стоявших за стеклянными дверями, мы попали прямо на платформу. Я догадался, что, конечно, «Амтрак» предусмотрел тайные входы для президентов, глав государств, крупных игроков. К тому времени, когда остальные начали посадку, мы уже заняли места.
– А почему не на вертолете? – спросил я. – Вы иногда им пользуетесь.
– Не люблю летать на них ночью, – объяснил Президент, морщась. – Большой риск. Вспомните, что случилось с сенатором Хайнцем и теми, кто работал на Трампа.
Мы устроились в полупустом вагоне с баром. Президент закурил и налил себе две мини-бутылочки шотландского виски, не разбавляя. Он дожидался этого целый день, и после первого глотка его лицо удовлетворенно размякло. Вокруг нас сидели другие пассажиры – в основном мужчины в костюмах. Некоторые пили и смеялись, другие негромко говорили что-то в телефоны, кое-кто смотрел в ноутбуки. В каждой группе я моментально находил лидера. Обычно он был самым старшим, и часто один из более молодых мужчин наблюдал за ним с пристальным вниманием. Такое иногда происходит среди мужчин. Столь многим из нас втайне отчаянно нужны отцы – даже когда мы достигаем среднего возраста. И часто мы находим их на работе.
– А мы действительно сможем заставить этих бразильских полковников не трогать наш чертов спутник? – спросил Президент.
Но, не дав мне времени на ответ, он пожал плечами. Это не имело значения. Кто-нибудь другой отыщет для Корпорации выход: я, Билз, Саманта, лоббисты, отдел по связям с общественностью – кто-то из нижестоящих. Президенту достаточно было только упомянуть о партии в гольф в разговоре с председателем сенатского Комитета по международным отношениям. Сейчас вся его работа, в сущности, заключалась именно в этом.
– Ну, Джек, расскажите мне о себе, – сказал Президент, ослабляя галстук и глядя в окно. – Кто вы, черт возьми, такой?
– Ну, – начал я, польщенный этим вопросом, – вы, наверное, знаете, что моя должность – вице-президент...
– Нет! Пожалуйста, не надо. Расскажите мне что-нибудь интересное, ради бога! – сказал Президент, помахав рукой. – Скажите, почему такой видный мужчина не женился снова.
Я повернулся к нему:
– Вы знаете о...
Он кивнул:
– Конечно.
– Вы знаете, что случилось с Лиз?
– Да. Мне сказали на следующий же день.
– На следующий день? – изумленно переспросил я.
– Я все еще кое-что знаю о том, что происходит в моей компании. – Он многозначительно улыбнулся. – Ну, так вернемся к моему вопросу: скажите, почему такой видный мужчина не женился снова.
– Не нашел подходящей женщины.
– Значит, у вас есть интрижки, – решил он. – Отличное старое слово «интрижки». Девица, комната в гостинице, сигарета у окна, закуски в номер.
Я попытался угадать, что в эту минуту делает Долорес. Может быть, укладывает Марию в кровать. А может – что-нибудь еще.
– У меня сейчас слишком много работы, – осмотрительно отозвался я.
– О, это не годится! – воскликнул Президент. – Жизнь коротка. Как-нибудь я изложу вам мою теорию интрижек. – Он негромко рассмеялся. – Как-нибудь. Однако я из вас ничего не могу вытянуть. Расскажите мне о вашем отце. Такие люди, как вы, любят говорить о своих отцах.
– Это неприятная тема.
Он поднял стакан и встряхнул виски, разглядывая его на свет.
– Почти все темы такие.
Выпивка привела его в приятное расположение духа, и ему хотелось, чтобы его развлекли. Позабавили. И я рассказал ему о моем отце, который уже больше двадцати пяти лет жил в одном и том же маленьком, обветшавшем, обшитом досками доме на севере штата Нью-Йорк – несчастный, склонный к самокопанию мужчина. Он не старался привлечь внимание посторонних к своему одиночеству и заброшенности, но эта аура окружала его, словно мешковатая куртка. Когда ему было двадцать лет, моя мать из-за аккуратного пробора в его волосах решила, что перед ней – мужчина с будущим. Так она мне рассказывала. Когда мне было четыре года, она попросила у моего отца развод.
– Она вышла замуж снова? – спросил Президент.
– Тут же.
Моя мать, рассказал я ему, была достаточно молодой, чтобы изменить свою жизнь. Она взяла меня с собой в большой дом своего нового мужа Гарри Маккоу, толстопузого мужчины, который безоговорочно полюбил меня. Мой отец, который в тот момент учился в семинарии, согласился на развод с одним условием: фамилия его сына останется прежней.
– Мой отец, Чарльз Уитмен, был прямым потомком Уолта Уитмена, – сказал я. – Он назвал меня в честь первого Уитмена, появившегося в Америке, – Джона Уитмена, жившего с 1602-го до 1692 года и приплывшего из Англии в 1640 году на корабле под названием «Истинная любовь».
Бородатый великий поэт был гомосексуалистом и не оставил потомства, по крайней мере такого, которое носило бы ф