– Я сдавал ее внаем, – сказал я Долорес. – Но когда мой последний жилец потерял работу и уехал из города, я так и не собрался снова ее сдать. Здесь есть кровать, стол и прочее. Мне эти комнаты не нужны. Они пустовали, тут никто не жил.
Долорес посмотрела на меня так, словно я пытался оправдываться. Небо уже потемнело, но мы вышли на двор и стояли рядом друг с другом под темными кленами. Мария пошла в сад, прикасаясь к цветам, казавшимся в сумерках полупрозрачными.
– Мне нужно задать вам несколько вопросов, – негромко сказал я Долорес. – Я задал бы их сегодня днем, но у меня совсем не было времени. Я хочу узнать про вашего мужа, что там за история.
Она кивнула:
– Гектор очень зол из-за того, что я от него ушла, понимаете? Мы были семьей, но я ушла от него с Марией – все стало слишком дико.
– Что случилось? – инстинктивно спросил я.
– Ничего не случилось, – ответила Долорес. – Я просто... Все стало дико, мы все время ссорились, и все такое. – Она отвела от меня взгляд. – У нас не было денег, жить всегда было трудно, понимаете?
– Он может прийти сюда, искать вас здесь?
– Нет, потому что он не знает, что мы здесь, – сказала она. – Он никому не причинит вреда, на самом деле.
И это было сказано о мужчине, расправившемся с двумя собаками. Я должен был узнать все про этого Гектора, понять, с кем мне, возможно, придется иметь дело. Так что я настаивал на объяснении.
– Чем он зарабатывает на жизнь? – спросил я.
– Сколько у вас вопросов? – раздраженно спросила Долорес.
Я напомнил себе, что она измучена и напугана, хотя и рада тому, что ей есть где ночевать.
– Послушайте, Долорес, – мягко проговорил я, – ваш муж – его, кажется, зовут Гектором? – он к чертям разнес здание моего друга Ахмеда. Он расколотил окна, пробил дыру в стене и убил двух собак, пока вас искал. Я имею право это знать. Просто скажите мне: Гектор ревнует или...
– Он никому не причинит вреда.
– Просто расскажите мне что-нибудь об этом парне, ладно? Чтобы я знал, во что влип.
Долорес смотрела, как Мария прикасается к цветам.
– Гектор всегда брался за разную работу, – безжизненно произнесла она, словно стараясь передать одну только информацию, не позволяя себе никаких воспоминаний. – Понимаете, чтобы заработать деньги. Он раньше убирался в квартирах богатых людей, пылесосил, полировал. А года четыре назад он держал магазин, где продавался линолеум и другие материалы. А сейчас он тянет кабель. А по выходным продает машины. Он много работает.
– Тянет кабель? – переспросил я.
– Кабельное телевидение. Сейчас кабель прокладывают по Бруклину и Куинзу. Он протягивает провод от главного кабеля в дом. А еще они устанавливают на крыше «тарелки».
– Значит, он работает в кабельной компании «Большое Яблоко»? – догадался я.
Долорес кивнула:
– Когда вы дали мне свою карточку, я уже знала о вашей компании. Помните, у вас в кабинете? Я сказала, что знаю человека, работающего в кабельной компании. Это Гектор.
– Вы сказали, что он еще продает машины?
– По выходным. На Пятой авеню, рядом с тем местом, где мы жили, есть площадка.
– Где это?
– Сансет-парк.
Я смутно знал этот район. Рабочие кварталы Бруклина с многоквартирными домами и скромными особняками, где жили в основном латиноамериканцы и китайцы. С севера он граничил с обширным кладбищем Гринвуд, где похоронено около полумиллиона душ. Я один раз заблудился на Сансет-парк, когда съехал с шоссе Бруклин – Куинз не в том месте.
– Новые машины?
– Подержанные, – ответила Долорес. – Он мало там работает – только в те смены, которые не хотят брать другие продавцы, типа вечер пятницы или утро воскресенья.
– Он много на этом зарабатывает?
Она пожала плечами, наблюдая за Марией.
– Раз в пару месяцев он продает какую-нибудь машину и получает приличные комиссионные.
– А как это место называется? – спросил я как бы между прочим.
– Называется?
– Да.
– Зачем вам?
– Не знаю. Просто так.
– Постойте-ка. Я больше о нем говорить не стану.
– Ладно.
Это не имело значения. Сколько мест торговли подержанными автомобилями может оказаться поблизости от Сансет-парка? Самое большее три или четыре. Я знаю достаточно, чтобы в случае необходимости разыскать мужа Долорес, не прибегая к помощи Корпорации.
– Ладно, а теперь мне нужно кое о чем поговорить. – Темные глаза Долорес следили за мной, пытаясь уловить признаки недовольства. – Мне противно принимать благотворительность, но у меня нет денег даже на еду.
– Ешьте все, что у меня есть, – сказал я ей. – Конечно. Все, что найдется в доме.
– Спасибо. А еще мне нужны кое-какие вещи для Марии. Знаете, совсем дешевые, вроде пластмассовой расчески, может, на пару долларов...
– Можете купить ей завтра. Я позабочусь, чтобы у вас были деньги. Все, что ей нужно. Одежду и прочее.
– Наверное... наверное, я не знаю, что у нас за договоренность, – сказала Долорес, пристально глядя на меня.
– Я буду рад в разумных пределах заплатить за все, что нужно для Марии, – объяснил я ей. – И для вас тоже.
– Но никто не просил вас платить, – нахмурилась Долорес.
– Верно.
– Я хочу сказать – вы не это имели в виду, когда дали мне в поезде свою карточку, так?
Я пожал плечами:
– Я не ожидал такого. На самом деле я вообще ничего не ждал. Хотел ли я, чтобы это случилось? Наверное, нет. Возражаю ли я против этого? Нет. Это странно? Да.
– Это называется «мох»? – раздался голос Марии.
Она пригнулась над кирпичами. Долорес перевела взгляд на дочь:
– Да, доченька. – Она снова повернулась ко мне. – Я не какая-нибудь бездомная, ясно? Я всегда жила в квартире, и у нас в холодильнике была еда и все такое. Мы оплачивали счета, ясно? Вы поняли, о чем я? Мой отец работал до самой своей смерти, вот какое у меня прошлое. Я не какая-нибудь ленивая дура...
– Долорес, вам не нужно этого говорить.
– Нет, мне нужно это сказать. Я хочу, чтобы вы знали: я не с улицы пришла. Просто... с мужем у меня все испортилось. И у меня нет денег.
– Хорошо, я понял. – Я услышал звонок в дверь. – Нам принесли еду.
– Что же мне делать дальше? – продолжала Долорес по дороге в дом. – Пошли, Мария, мы поедим. Просто попрошайничать? Мне это не нравится.
Я заглянул в ее прекрасные встревоженные глаза. Та небольшая сумма, в которую могут обойтись Долорес и Мария, была для меня бесконечно более значимой, чем горы наличности, задолженностей и прибылей, которыми мы небрежно оперировали в Корпорации. Но мне было ясно, что нам с Долорес следует прийти к какому-то официальному соглашению. Она хотела знать, чего ей ждать. У нее была своя гордость.
– В сущности, Долорес, вам с Марией некуда идти, так? И я, возможно вопреки здравому смыслу, взял вас к себе в дом. Если вы хотите уйти, то свободны сделать это в любой момент. – Я подошел к парадной двери и расплатился с разносчиком. Он приехал на велосипеде. – Но пока вы с ней находитесь здесь, я буду о вас заботиться, а это значит, что я в меру своих возможностей буду платить за еду, необходимую одежду – все в рамках разумного. Насколько долго, я не знаю. В течение нескольких дней, недели, больше – посмотрим. Я не жду, что вы останетесь, и не жду, что вы уйдете. Я ничего не жду. У меня нет каких-то планов. Пусть будет так, как получится. Я делаю это, потому что мне этого хочется. И я ничего не жду. Вы не должны думать, будто... Я хочу сказать, что вы ничего мне не должны. Ясно?
Она молча смотрела на меня.
– Если вы хотите, чтобы я что-то купил в супермаркете...
– Постойте, – прервала меня Долорес, качая головой. – Погодите минутку.
– Что?
– Мне просто нужна уверенность. Если у вас нет ожиданий, это еще не значит, что их нет у меня. Теперь я задам несколько вопросов, ладно?
Я кивнул.
Она бросила взгляд в сторону лестницы:
– Прежде всего – кто еще живет в этом доме?
– Никто. – Я поставил на стол картонки, от которых поднимался пар. В кухонном шкафу оставалось несколько разрозненных тарелок и приборов, и я их достал.
– Во всем этом доме?
– Только я.
– Вы пьете? – спросила она, скрещивая руки. – Я имею в виду – вы напиваетесь?
– Редко. Я с помощью этого расслабляюсь, знаете ли.
– У вас в доме есть наркотики? Я не допущу, чтобы Мария была рядом с людьми, которые употребляют крэк.
– Я никогда не стал бы употреблять крэк, Долорес, даже если бы мне предстояло прожить миллион лет, – сказал я ей, вспомнив Ройнелла Уилкса, который его действительно употреблял. – Я пробовал наркотики много лет назад, но с тех пор – нет. А как насчет вас? Вы наркотики употребляете?
– Клянусь могилой отца, нет!
– Хорошо.
– Вы не станете трогать Марию?
Я уставился на Долорес, потрясенный тем, что она задала мне такой вопрос. Но ведь некоторые мужчины могли бы воспользоваться случаем.
– Я не сделаю ничего...
– Потому что я не хочу однажды прийти домой и увидеть, что вы что-то делаете, ясно? Вы понимаете, о чем я. И потом слышать, что это просто по-дружески, ясно?
– Да, – раздраженно начал я, – но...
– Потому что если вы до нее дотронетесь, я вас убью.
Долорес посмотрела на меня, взмахнув рукой и плотно сжав губы.
– Мы должны уважать друг друга, Долорес.
– Я не люблю креветки! – заявила Мария, указывая на одну из коробок с китайской едой. – Я хочу курочку.
Долорес положила еду Марии на тарелку.
– Мария, съешь это. Это вкусно. – Она снова посмотрела на меня. – У меня осталась только она. Думаю, мы договоримся так: вы доверяете мне ваш дом, а я доверяю вам мою дочь.
– Ладно.
– И еще, – сказала Долорес. – Я не уборщица. Я буду убирать за собой и за Марией, и все такое, но я не собираюсь застилать вам кровать или мыть ваш туалет.
– Конечно нет, – ответил я ей.
– Я хочу сказать, что как только я немного отдохну, то пойду искать себе работу. А потом я отсюда перееду. Я очень скоро отсюда уеду.