– У вас есть минутка? – спросил я.
– Да, конечно, мистер Уитмен.
Она принадлежала к числу тех женщин, которые, толстея, становятся внушительнее. Ее мясистая шея, толстые лодыжки и ежедневная униформа в виде белой блузки и клетчатой юбки до середины икры говорили о порядке, благовоспитанности и учебе в католической школе. Единственным потворством ее желаниям была вазочка с леденцами на столе. Она постоянно сосала их чопорно и сосредоточенно.
– Вы должны были слышать, что мне поручили отрабатывать с Президентом некоторые вопросы, и я хотел узнать, нельзя ли мне назначить встречу с...
Она покачала головой.
– Мы с ним это обсуждали, – сказала она. – Он вызовет вас, когда вы ему понадобитесь. Он не поручал мне назначать встречи.
– Нам надо обсудить несколько важных вопросов.
Миссис Марш рассматривала лак на своих ногтях с оскорбительной сосредоточенностью.
– Обычно я в курсе всего, над чем он работает, – сказала она.
Она совещалась от его имени с адвокатами и банкирами, выписывала и подписывала чеки, точно копируя его подпись, и, по слухам, у нее была генеральная доверенность на ведение его дел. Я не сомневался в том, что, если бы Президент неожиданно скончался, она в качестве душеприказчика распределяла бы его собственность.
– Я должен встретиться с ним, ненадолго, – сказал я наконец.
– Он говорит мне, с кем у него будут встречи.
– Да, я это понимаю, – не отступал я, – но мне нужно совсем немного времени на следующей неделе. Всего пятнадцать минут, чтобы обговорить...
– Боюсь, что сначала мне придется спросить об этом его, – сказала она, глядя мне в глаза. – Видите ли, его расписание еще не составлено.
– Но он вернется в офис в понедельник?
– Это неясно.
– В понедельник не вернется. А как насчет вторника?
– Возможно, – сказала она. – Но, как правило, его расписание – это дело личное. Я отмечу, что вам хотелось бы встретиться, и если это будет согласовываться...
Ее идиотская официальность была чистым тиранством.
– Не желаю слушать это вежливое дерьмо, – заявил я ей. – Вы – привратница, миссис Марш, и не более того. В понедельник утром к десяти часам я хочу знать, когда я смогу его увидеть. Мистер Моррисон попросил... нет, он потребовал, он приказал мне обсудить с Президентом некоторые вопросы, и я настаиваю на своем праве это сделать.
Миссис Марш удивленно вдохнула, но она работала уже давно и имела дело со всевозможными идиотами и грубиянами.
– Я не потерплю такой грубости в этом кабинете...
– Я не потерплю такого нежелания секретарши идти навстречу вице-президенту компании! – Тут я понизил голос и подошел настолько близко к ее столу, чтобы ей стало неудобно. – В интересах вашего начальника, миссис Марш, вам следует позаботиться о том, чтобы люди имели возможность с ним разговаривать.
В конце дня Фредди Робинсон, старый негр, который чистил ботинки служащим Корпорации, вкатил свою тележку ко мне в кабинет.
– Я запоздал, – сказал он.
Я сидел в своем рабочем кресле, злой и напряженный, ожидая телефонного звонка с плохими новостями. Робинсон молча подсунул скамеечку под мой левый ботинок. Он чистил ботинки в Корпорации более пятидесяти лет, пережив множество изменений в руководстве. Хотя формально он не был работником Корпорации, у него был собственный уголок в мужском туалете на тридцать восьмом этаже, где он держал свои принадлежности. Он чистил ботинки только мужчинам, но чинил и женские туфли и каждый день начинал работу на новом этаже. Таким образом, он примерно за неделю проходил всю штаб-квартиру, безнаказанно заглядывая в любой кабинет с вопросом: «Почистить?» Он был пережитком прошлого – и в то же время никого, откровенно говоря, не смущало, что старый негр склоняется к его ногам, счищая уличную грязь, пыль и собачье дерьмо. Более старые мужчины обращались с Робинсоном довольно тепло, словно с домашним любимцем, тогда как молодые, которые в его присутствии, возможно, испытывали чувство вины, говорили с ним с холодным равнодушием. Неужели меня одного это смущало? Надо полагать, что мой стыд говорил о том, что я не избавился от чувства превосходства. Похоже, Робинсон не обращал на это внимания: он тосковал по прошлому и порой качал головой со словами: «А вот во времена мистера Л...» – имея в виду прославленного основателя Корпорации, умершего несколько десятков лет назад.
– Что слышно в кабинетах? – спросил я у Робинсона, пока он мазал мой ботинок кремом для обуви.
– Ах-ха! – Он покачал головой. – Вы ведь знаете, что я не понимаю абракадабры, о которой вы говорите.
– Вы знаете, что я знаю, что вы знаете.
Он посмотрел на меня и подмигнул:
– Я знаю, что вы поумнее остальных.
Было просто удивительно, что Робинсон продолжал ежедневно проходить милю за милей по застеленным коврами коридорам, ныряя в лифты и выныривая из них. Он был худым жилистым стариком в неизменных подтяжках и белой рубашке. Когда он работал, на его затылке можно было увидеть узор из курчавых седых волос. Порой, весной или летом, он ставил на свою тележку маленький радиоприемник с наушником для одного уха и слушал трансляцию футбольного матча со стадиона «Шей». Из-за того, что он всю жизнь работал согнувшись, у него развился артрит позвоночника, и он какое-то время не работал, а потом мы узнавали: у него так болела спина, что он не мог прийти. Иногда я улавливал исходящий от него травяной запах обезболивающего бальзама. Минуты четыре он автоматически с усердием полировал мои ботинки бархоткой, а потом щелкнул по каблуку костлявыми пальцами, подавая сигнал переменить ногу, и сказал: «Готово, босс», – словно такая фраза его совершенно не унижала, даже когда он обращался к двадцатиоднолетнему помощнику, только что окончившему колледж.
– Так вы слышали о том, что происходят важные события? – снова спросил я.
– Ну конечно. Это легко. Я здесь давно, мистер Уитмен, давно. Подождите минутку.
Робинсон потянулся к старой деревянной тележке за бархоткой. Казалось, у него было чутье на то, когда в кабинет входить нельзя: никто не мог вспомнить случая, когда бы он вошел не вовремя. Он настолько давно работал в Корпорации, что просто выучил ритмы и схемы ежедневной работы и всегда знал, когда и куда идти. Но с другой стороны, никто не обращал внимания на то, что он заходит в кабинет, как не обращают внимания на уборщика, который в конце дня освобождает мусорные корзины. Мужчины продолжали говорить по телефону, пока он обходил их письменный стол, ставил скамеечку и начинал работать. Люди вынимали из бумажника несколько долларов, клали деньги на стол, чтобы Робинсон мог их забрать, и продолжали разговор, возможно делая при этом ручкой какие-нибудь пометки. Они могли даже не заметить, что ботинки вычищены и Робинсон ушел.
– Ну, – напомнил я ему. – Происходит что-то важное?
– Конечно, – ответил он своим гортанным старческим голосом.
– Откуда вы знаете?
– Потому что для столовой заказали много черной икры. Билл, мой приятель, который заправляет на кухне, сказал мне. А парни в гараже отгородили веревками место для больших машин – у самого пандуса. Я видел, как они опять это делали. И всегда есть верный признак.
– Какой? – спросил я, чувствуя его пальцы на моей ноге.
– Все, – тут он театрально повернул голову сначала влево, а потом вправо, словно его кто-то подслушивал, – все говорят: «Робинсон, что ты слышал в кабинетах?» – Он рассмеялся бархатным смехом старика, не понимающего тревог молодежи. – «Что происходит, Робинсон?», «Что ты слышал на тридцать девятом?», «Что говорят на шестнадцатом?»
– Вы опять меня поймали.
– Не-а. Вы еще не женились?
– Ну, у меня, похоже, есть небольшая проблема.
– Какая? – спросил он, развеселившись.
Он был единственным надежным человеком во всей Корпорации.
– Она у меня дома, но ее ищет муж.
– Да, сэр, это плохо. Со мной было такое когда-то... – Робинсон посмотрел вверх, вспоминая прошлое, и на его лице заиграла мягкая улыбка. – Лет этак тридцать пять назад у меня такое было. Она больше не хотела жить с мужем и пришла жить ко мне. У нее еще был мальчуган.
– У этой – маленькая дочка.
– Когда у них дети, все еще хуже, – сказал Робинсон.
– Что мне делать? – спросил я.
– Идти в церковь и молиться, чтобы он оказался милым и добрым парнем. – Он постучал меня по каблуку. – Все, босс.
Я вручил ему деньги. Работа стоила три доллара, но он за свои хлопоты получал четыре. Я однажды подсчитал, что чистка примерно четырех пар ботинок в час в течение пяти часов в день могла принести ему вполне приличный доход, особенно с учетом того, что он – необразованный чернокожий мужчина, которому за семьдесят.
– До свидания, мистер Уитмен.
Робинсон улыбнулся. Мы нравились друг другу. Или по крайней мере, он мне нравился. Возможно, сам он просто притворялся ради денег. Он повез свою тележку к двери.
– Погодите. У меня есть еще один вопрос.
Робинсон остановился и повернулся ко мне с мягкой улыбкой на лице:
– М-м?
– Вы чистите ботинки Президенту?
– Да, сэр. Два раза в неделю.
– На следующей неделе будете?
– В понедельник утром, в восемь часов.
– Это – обычное время?
– Как всегда.
– Но может быть, его в понедельник на работе не будет.
– Нет, я уточнил у миз Марш, понимаете ли. Как раз сегодня и уточнил.
Вот они, сведения, которыми я могу воспользоваться.
– Вы когда-нибудь слышали, что говорят обо мне, Робинсон?
– Вы же знаете, что я ничего не слышу, – ответил он спокойно, шаркающей походкой выходя из кабинета. – Такой старик, как я, едва будильник может услышать.
Глава восьмая
«Сделал дело – уезжай», – гласил плакат у бруклинского магазина подержанных автомобилей, где по выходным работал Гектор Салсинес. Воскресным утром я стоял с зонтом под обильным весенним дождем. На мне были надеты джинсы и футболка, и я гордился собственной сообразительностью. Сев на телефон, я за двадцать минут нашел это место с помощью «Желтых страниц» и схемы улиц Бруклина. Я выбрал полдюжины мест торговли подержанными машинами, которые находились недалеко от района Сансет-парк, где жила Долорес, а потом позвонил в каждое, прося позвать Гектора Салсинеса. Просто. Мужчина, который подошел к телефону в четвертом месте, сказал, что Гектор работает по выходным. «Может, я сам тебе что подскажу, парень?» Я ответил ему, что ищу Гектора: видите ли, он показал мне одну машину... «Тогда приходи в воскресенье утром». Торговая площадка была расположена на треугольном, ни на что другое не годном участке у Пятой авеню и Двадцать пятой улицы, за шестиметровым забором. Машины – многие недавно выкрашенные дешевой краской – стояли п