А в воскресенье утром зашла та молодая сестра, которая любила изображать из себя всеобщего ангела-целителя. С порога она воскликнула:
— Орленов, к вам гости! — и, уходя в другую палату, где должна была утешить еще одного страдальца, добавила с явно выраженной завистью в голосе: — Ужас до чего хорошенькая!..
Орленов вздрогнул. Он ждал сегодня Марину, но Марина не производила особого впечатления на сестру. Кто же пришел? Глаза у него расширились и заблестели. Это могла быть только Нина.
Солнечный свет падал из окна на дверь плотной, как бы ощутимой, желтой пеленой. Нина вдруг возникла из этого света, словно материализовалась из него. Вначале Орленову показалось, что солнечные лучи — они ведь имеют давление — уничтожат, рассеют это видение, но она все приближалась, дробно стучали каблучки, и он закрыл глаза, не в силах вновь смотреть на то, что безвозвратно утратил. Шаги ее остановились у постели, затем раздался тревожный голос:
— Тебе плохо, Андрей?
Он с усилием открыл глаза. Но за это мгновение ощущение слабости исчезло, теперь его глаза смотрели — он это знал — зорко и холодно. Только так и можно было смотреть на видение, чтобы оно не смущало. Это было правильно. Смутилась она. Проявление слабости, подмеченное ею, — женщины так умеют подмечать и использовать наши слабости! — прошло, и она не знала, как быть. Она спросила с принужденной улыбкой:
— Ты даже не пригласишь меня сесть?
— Садись, — ответил он и сделал короткое движение, указывая на стул.
Андрей внимательно разглядывал ее, но она видела, что он смотрит изучающе, как смотрел бы на постороннюю женщину, пришедшую к нему по делу. Да, безусловно красива, несмотря на неправильность всех черт лица. Это тот случай, когда даже в понятии красоты минус на минус дают плюс. Ни одной ярко выраженной классической линии, все в отдельности неверно и неясно, а в общем получается особый стиль. Говорят, что и безобразие может быть прекрасным. Это утверждали, кажется, декаденты. Они еще приводили в пример стиль рококо, барокко… На ней что-то яркое, розовый костюм, черные замшевые туфли — этих вещей он не знал, — может быть, она нарочно оделась так, чтобы он понял, как она счастлива?
Когда женщина счастлива, об этом говорят глаза, губы, даже ноздри. Но лицо ее не говорило о счастье!
И от этого она еще ближе, роднее! О разум, защитник обиженных, приди на помощь ко мне, дай мне сделаться твердым как камень, холодным как лед, спокойным, как пульс покойника, так говорил Маяковский, а он умел быть бесстрастным даже тогда, когда задыхался от страсти. Зачем ты пришла? Чтобы нарушить мой покой? Но у меня нет покоя! Чтобы вернуть меня? Но я не уходил от тебя!
Мысли пронеслись, как дыхание, как молитва. Но Нина не замечала волнения Андрея. Может быть, потому, что сама была слишком взволнована, может быть, потому, что готовила какой-то удар и боялась его нанести.
«Ага, я понимаю, — вдруг подумал Андрей, — ей нужен развод! Она попросит меня взять вину на себя. Они, эти милые женщины, сначала наносят оскорбление, а потом себя же почитают обиженными и перекладывают все последствия на плечи того, кого обидели. Наверно, это так и есть. Сейчас она будет просить…»
Нина открыла сумочку, вынула платок, но не поднесла его к глазам, как ей, наверно, хотелось, а только мяла в руках, разглядывая кончики туфель. Ничего не скажешь, туфли красивы, но сколько времени можно смотреть на них?
— Я бы убрал эти лакированные цветы с замши, — сказал Андрей, проследив за ее взглядом.
Нина вздрогнула, потом подняла на него глаза. Он остался таким же шутником, человеком неожиданных слов и поступков. Ей стало как будто легче, она улыбнулась, улыбнулась с неожиданной высокомерной снисходительностью.
— Ты никогда не любил разглядывать мои наряды. Я думаю, что ты не знаешь ни одного моего платья.
— Почему же, — смирно заметил он, — я помню. Например, то голубое, с воротником «Екатерина Медичи», которое ты сделала ко дню защиты моей диссертации… А что, Улыбышев более внимателен?
Она прикусила припухлую верхнюю губку. По-видимому, ей не понравилось начало разговора. Однако решительность всегда была в ее характере, поэтому она бросилась вплавь.
— О, мужчины все одинаковы… в этом…
— А в другом?
Ему доставляло удовольствие растравлять свои раны. Она поняла и не пожелала продлить это удовольствие.
— Я, собственно, пришла разговаривать не о нарядах.
— Так. О чем же? Кто ты? «Певец в стане воинов»?
— Твои пародии оскорбительны. Борис Михайлович так не говорит.
Он и не думал об Улыбышеве. Ага, так. Должно быть, многоученый муж уже надоел ей своими цитатами, иначе она не отнеслась бы к этому замечанию столь болезненно. Прекрасно. Но что прекрасно? Если мне плохо, то пусть ей будет хуже? Довольно противная мораль! Он откинулся на подушку, снова закрыл глаза. Она обиженно продолжала:
— Я ведь не напоминаю тебе о Чередниченко, которая дежурит тут каждый день и выдает себя за твою жену.
Он взглянул одним глазом, не поворачивая головы. Ну да, лицо опущено. Ревнует. Поздно, матушка, поздно!
— О аллах! — воскликнул он, все еще пытаясь притвориться веселым. — За чью же ты выдаешь себя жену? Имей в виду, многомужество запрещено даже мусульманкам.
— Перестань! — со слезами сказала она.
Слезы — это что-то новое в ее характере. Видно, большая нужда заставила ее прийти сюда, если она готова заплакать.
Он повернулся лицом к Нине:
— Я слушаю.
— Зачем ты ссоришься с… Улыбышевым?
Ага, она не знала, как сказать! С мужем? С Борисом? Нет — она выбрала самое безразличное.
— А разве я ссорюсь? — самым невинным тоном спросил он.
— После несчастья с тобой Борис Михайлович был так огорчен. Он решил, что это произошло из-за… меня…
Дорого ей далось такое признание.
— А он абсолютно ничего против тебя не имеет. Он даже согласен, чтобы ты принял участие в разработке конструкции нового специализированного трактора. Даже с Пустошкой. Он все равно включил тебя в список соавторов за твой прибор. Зачем же тебе ссориться с ним? Ну, я поступила неправильно, я ушла от тебя. Но ведь и ты был виноват! Я же молчу о твоей связи с Чередниченко… Я, по крайней мере, поступила честно, искренне, просто ушла, а ты, ты обманывал… — голос ее прервался.
Нет! Она не певец в стане воинов, она лазутчик. И плохой. Личное до сих пор мешает ей. Вряд ли Улыбышев обрадовался бы, узнав, как неумело, с какими терзаниями выполняет она поставленную задачу. Задумавшись, Андрей не помог ей ни одним словом. Помолчав, Нина продолжала:
— Пойми, теперь уже поздно спорить. Испытания прошли блестяще. Борис Михайлович вылетел в Москву с результатами. Пора тебе прекратить ненужную ссору с ним…
— Он уже вылетел? Тогда я завтра же выпишусь из больницы!
— А какая тут связь?
— Я должен догнать его!
Теперь Нина смотрела с удивлением и страхом. Перед ней был совсем не тот Андрей, какого она знала, властью над которым тешила свое самолюбие. В постели полулежал больной, но жестокий человек. Она видела, как напряглись все его мускулы, как будто он готовился сейчас же встать и бежать куда-то. Она даже знала куда: догонять Улыбышева, как будто тот был преступником. А она-то думала своим вмешательством помочь новому мужу. Орленов так бесил Улыбышева, что она сама предложила сделать еще одну попытку добиться их примирения.
— Почему ты ушла к нему? — вдруг спросил Андрей.
— Замолчи! — вскрикнула она. Но, вместо того чтобы молчать самой, заговорила страстно, гневно: — Он лучше тебя. Он шире, умнее! Ты был и остался однобоким человеком, тупым и завистливым. А он пытается помочь тебе! Он сильный, большой, крупный! Он… он…
И вдруг Нина заплакала.
— Да, слезы — это аргумент! — сказал Андрей сухо, И Нина вдруг поняла, что все кончено. Все кончилось не тогда, когда она ушла в припадке своего справедливого гнева, не тогда, когда он чуть не умер. Как бы он теперь ни притворялся и ни уверял, что то был просто несчастный случай, она-то знала, что была попытка самоубийства, и даже гордилась этим — не из-за каждой женщины мужчины стреляются! А теперь ее слезы больше не трогают его. Он сух, спокоен, он смотрит на нее, как смотрел бы врач!
О, какую непоправимую ошибку она сделала! Зачем она ушла к Улыбышеву, а не перешла, скажем, к Вере, пока бы все уладилось. Андрей, наверно, не стал бы так жестоко ссориться с Борисом, Борис не нервничал бы, не обвинял бы ее в том, что из-за нее у него в самый ответственный момент жизни началась бесполезная и бесцельная вражда. Сейчас она чувствовала себя ничтожным, хрупким камешком, затертым между двумя катящимися ледяными глыбами. Они растирали ее, дробили, несли, как ледники несли и дробили те камни, что теперь показывают их пути в виде моренных отложений. Вот ее судьба в этой борьбе!
— Ты… Ты злой и жестокий человек! Из-за меня ты готов убить Улыбышева!
— Это он готов убить! — усмехнулся Орленов. — И вовсе не из-за тебя. Ты! Что сказать о тебе? Ты допустила ошибку… Ты стала оружием в его руках, а оружие берегут только до той поры, пока им можно наносить удары. Если оно не нужно, его бросают…
Он говорил тихо, совсем не жестоко, а скорее раздумчиво, и было в его словах что-то такое, от чего она побледнела. Не от обиды, нет, а от страха. Что-то похожее на прорицание или на угадку было в его словах. Ведь верно — не стал ли Борис в последнее время более требовательным и сухим? Ей казалось, что он сердится из-за того, что Орленов мстит ему за нее, но вот Андрей говорит…
Она побоялась досказать себе то, на что намекал Андрей. Ужасный страх, страх за себя, за свое счастье, за свое новое чувство овладел ею. Она порывисто вскочила на ноги.
— Замолчи! Ты никогда не любил меня! Ты только любовался мною! Ты даже не интересовался моими успехами…
— Неправда, — тихо прервал ее Орленов. — Я, конечно, тоже виноват, но это неправда, что не любил! У тебя не было успехов. Ты была только любовницей, а я не позаботился о том, чтобы исправить тебя, сломать твой характер, сделать тебя человеком.