Коридор упирался в приёмную, справа и слева по две двери в разные отделы. Одна из дверей приоткрылась, оттуда доносился женский плач и причитания. Борис невольно заглянул туда и увидел грузную брюнетку среднего возраста, залитую слезами. Сквозь плач проскакивали выкрики:
— Этот негодяй!.. Этот мучитель!. Этот изверг!.. — Двое сослуживцев пытались её утешить, но она не унималась. — Он издевается надо мной! Я этого не выдержу. Он меня убивает!..
И снова рыдания и потоки слёз. Сработал комплекс правоохранителя — Пахомов сделал шаг к дверям, но остановился, услышав:
— Он опять не съел манную кашу! Назло мне он её выплёвывает!..
Борис понял, что здесь его помощь не требуется, и вошёл в приёмную. Там сидела секретарша. При виде Пахомова она встала и потянулась, слегка качнувшись на своих длиннющих ногах. «Это — не ноги, это — две Эйфелевы башни!» невольно подумал Борис.
— Шеф звонил: разрешил пользоваться его кабинетом и оказать вам максимальное содействие. Прошу!
Жестом гостеприимной хозяйки она пригласила его войти в кабинет и усадила в кресло. Сама уселась в кресло напротив, откинулась на спинку, забросила ногу на ногу и с усмешкой сообщила:
— Я готова ответить на любые ваши вопросы, служебные, производственные и даже на интимные… Но, мне кажется, вас отвлекают мои ноги.
Борис сперва растерялся, но тут же взял себя в руки и перешёл на её развязный тон.
— Да. Красивые женские ноги — это моя слабость.
— А ваша сила?
— Они же. Было, было, не пропускал…
— Почему в прошедшем времени?
— Влюбился, женился, люблю жену.
— Из моего опыта, одно другому не мешает. Но не буду испытывать вашу верность жене.
Она опустила ногу и натянула юбку пониже, прикрыв оба колена. Борис заставил себя отвести взгляд в сторону. Спросил:
— Курить можно?
— Можно.
Он вытащил из кармана пачку сигарет, протянул ей.
— Хотите?
— Пока нет.
— Тогда первый вопрос: почему она так горько плачет?
Он кивнул на дверь, за которой всё ещё слышны были рыдания брюнетки.
— Чтобы привлечь внимание мужчин.
— У неё нет мужа?
— Муж есть, но нет любовников.
— А у вас? — неожиданно для самого себя, спросил он.
Она спокойно ответила.
— У меня нет мужа, но есть любовники.
Борис почувствовал себя неловко.
— Простите, что задаю такие вопросы.
— Ничего, это же ваша работа… Не стесняйтесь, задавайте, я на все отвечу.
— Ладно, воспользуюсь разрешением… Простите, я не спросил, как вас зовут?
— Тамара. Можно — Тома.
— Так вот, Томочка, не мог ли кто-нибудь из ваших кавалеров приревновать вас к молодому Живидзе и так свести с ним счёты?
— К кому ревновать?!. К Амирану? Да он же кроме своей Леночки — никого не замечал!.. Я ему и глазки строила, и заигрывала — нулевой результат.
— А с шефом у вас были какие-то отношения? Может, убили сына, чтоб отомстить отцу?
— Понимаю, о чём вы. Если честно, я бы не возражала, но он верен своей жене, поэтому наши отношения сугубо дружески-деловые. Повторяю: я бы не против, но, увы: и отец, и сын какие-то антигрузины!
— Вы же принимаете все звонки?.. Вспомните, может, кто-нибудь угрожал вашему шефу?
— Нет, никогда — он умеет дружить, к нему все хорошо относятся.
— Ещё один деликатный вопрос. Вы имеете право на него не отвечать, но если ответите, поможете следствию.
— Я же должна оказать вам максимальное содействие — задавайте ваш вопрос.
— Вы можете назвать, с кем сейчас встречаетесь?
— Всех?
— У вас их так много?
— Состав периодически обновляется.
— Но есть кто-то, если не постоянный, то хотя бы долговременный?
— Есть.
— И это Пшёнов?
Она удивлённо подняла брови.
— Чего это вы так решили?
— Во-первых, начальник, во-вторых, не женатый, в третьих, хорошо обеспеченный, наконец, в четвёртых, перспективный.
Она скривилась.
— Нет, это не мой тип мужчины. Вредный и скупой: мне все сотрудники в праздники цветы дарят, конфеты, а он — никогда. Отлучаться не разрешает, даже когда плохо себя чувствую. Хитрый и лицемерный: перед шефом лебезит, а за глаза — поносит последними словами.
— Тогда ещё один, самый главный вопрос: Пшёнов мог бы убить Амирана?
— Вряд ли: он большой трус. — Подумала и добавила: — А впрочем, ради карьеры… — Поднялась. — Думаю, всё? Допрос окончен?
Борис тоже встал и поблагодарил.
— Спасибо за «максимальное содействие»!
Невольно снова бросил взгляд на её безразмерные ноги и пробормотал:
— Эх, встретилась бы ты мне лет пять назад!
Она, услышав или просто прочитав его мысли, как бы про себя произнесла:
— Никогда ничего не поздно.
Глава тридцать четвёртая
У Маруси был брат, детский поэт Захар Котенко, который для подъёма своей популярности печатался под псевдонимом Чебурашка. Котенко не входил в число ведущих поэтов (да и ведомых — тоже), поэтому подрабатывал в мэрии, в каком-то хозяйственном отделе: обходил вверенный ему участок в поисках непристойных надписей на заборах и в общественных туалетах и отвечал за их ликвидацию. Его называли — редактор по стенописи. Занимался он и общественной деятельностью, входил в какую-то патриотическую организацию под названием «Не допустим!»
Однажды, во время очередного ужина, он ворвался в квартиру Колобка, весёлый, энергичный, довольный собой.
— Простите за опоздание, но у меня уважительная причина, наша организация проводила очередную акцию: мы разбили Москву на квадраты и пикетировали у аптек, чтоб не покупали израильские презервативы.
— Почему? — удивлённо спросил Колобок. — Вы считаете их некачественными?
— Наоборот: они непробиваемы! Поэтому они и шлют нам свои презервативы — и знаете для чего? В газете «Послезавтра» чётко объяснили: чтобы русские не размножались!
— Вы мне открыли глаза, наконец, я понял, в чём причина падения рождаемости в нашей стране, — заявил Григорий.
Но Котенко, не уловив насмешки, подтвердил:
— Конечно!.. Но мы им наш рынок перекроем… Правда, пикетирование отнимает у меня много времени, но я его использую, сочиняя стихи. Одно плохо: стоишь один с плакатом, а когда рифма прёт, мне необходимо общение, чтобы её протолкнуть: она у меня в горле стоит.
— Заешьте сухой корочкой, — на полном серьёзе посоветовал Григорий.
— Наоборот! Я её должен, так сказать, выплюнуть на бумагу. Вот сегодня сочинил, пока только один куплет, детская песенка. Хотите прочту?
Вмешалась Маруся:
— Хватит! Потом! Когда ты всю песню выплюнешь!.
Но Котенко уже было не остановить.
— Нет, нет, я могу и по частям.
Он обвёл взглядом присутствующих, выбирая самого подходящего слушателя. В этот вечер в гостях была соседка Лида со своим пятилетним сыном Юриком. Муж Лиды периодически уходил в запой и пропивал всю зарплату. Маруся жалела и Лиду, и Юрика, часто приглашала их на ужин, закармливала пирогами и заворачивала «на посошок».
Увидев Юрика, Котенко обрадовался, подбежал к нему, сел напротив.
— Это песенка для детей, очень смешная. Вот послушай.
И стал с выражением декламировать:
Я, козёл, дрова пилю,
Тру-лю-лю, тру-лю-лю!..
Сделал несколько движений рукой, вперёд-назад, будто тянул и толкал пилу, и завершил свой опус:
Мы готовимся к зиме.
Ме-ме-ме!
Затем большим пальцем надавил мальчику на нос и гордо посмотрел на него, в ожидании восторга. Но тот продолжал сидеть молча. Потом негромко спросил:
— Дядя, ты — дурак?
— Юрик, как ты можешь! — встрепенулась Лида, но Котенко жестом остановил её:
— Ничего, ничего, он просто не понял. Я сейчас повторю. Он тут должен рассмеяться.
И снова задекламировал:
Я, козёл, дроеа пилю,
Тру-лю-лю, тру-лю-лю!..
Мы готовимся к зиме.
Ме-ме-ме!
Мальчик перевёл взгляд на Лиду.
— Мама, он дурак?
Лида не успела отреагировать, Котенко опередил её:
— Нет, нет! Я ему докажу, что это смешно!
Он уже злился, поэтому каждую строчку теперь не читал, а выкрикивал:
Я! Козёл! Дрова! Пилю!..
Тру-лю-лю! Тру-лю-лю!..
Мы! Готовимся! К зиме!..
Ме-ме-ме!
Мальчик продолжал внимательно смотреть на Котенко, но теперь в глазах у него появилась жалость и сочувствие. Он повернулся к Лиде и со вздохом заключил:
— Мама, он — дурак.
Елена, едва сдерживая смех, выбежала в кухню и там расхохоталась. Григорий поспешил за ней. Она, не в силах остановиться, захлёбываясь от хохота, приговаривала:
— А ты хотел… идти в театр… смотреть комедию… В каком театре… меня бы так рассмешили!
Глава тридцать пятая
Григорий продолжал всё время заботиться о Елене, помогал ей, утешал, был терпелив и нежен. Благодаря ему, Елена постепенно приходила в себя.
— Не тяни, делай предложение! — подстёгивала его Таисия Богдановна.
— А она согласится? — с надеждой спрашивал он.
— Я уверена. Она очень к тебе привязана.
И Григорий решился.
Однажды, субботним вечером, после ужина, когда они сидели в гостиной, он взял её за руку и проговорил:
— Лена… Леночка… Ленуся… Я давно собираюсь… давно хочу тебе сказать…
Он запнулся. И тогда заговорила она.
— Я знаю, что ты хочешь сказать, и я тебе отвечу: я очень ценю твою преданность, у меня сегодня нет человека ближе тебя, и я согласна стать твоей женой.
Задохнувшись от счастья, он только прижимал её руку к своим губам и целовал, целовал, целовал…
Потом они обсуждали дальнейшее. Поскольку после смерти Амирана прошло не так уж много времени, Григорий предложил в Москве свадьбу не устраивать, никому не объявлять о их решении, а через неделю улететь на Кипр: «Захочешь — там распишемся, не захочешь — просто проведём вместе медовый месяц, или медовую неделю, сколько захочешь. Вернёмся без огласки, поживём у меня в Гальяново: тихо, рядом лес, по утрам — пробежки. Пока мы будем на Кипре, в квартире сделают ремонт, Яна проследит, она согласится»…