— Барк, — выдохнул Донал и бросился навстречу двоюродному брату.
Но в комнату, склонившись, вошел еще один посетитель. Киран видел его, не открывая глаз, так даже облик его был яснее — сгусток тьмы, взиравшей на него. Но Бранвин не видела — ее золотая головка была опущена, и свет выхватывал серебряные пряди в ее косах, танцуя на плитах стены, но ни разу не прикасаясь к темному гостю. Его мучила боль, грызущая боль железа там, где распространился его яд. У него болело сердце от ран, от потери, от вида Бранвин, сидящей с таким несчастным и беспомощным лицом. Он не мог шевельнуться. Мир казался слишком хрупким и помертвевшим для любого движения. «Я растаю, — подумал он, — больше никогда не увижу ее и детей, полей и всего остального, накрытый стол, смеющуюся Мев и Бранвин в лучах солнца. Этот мир разорвется как паутина».
— Сними камень, — сказала Смерть. — На это у тебя хватит сил.
— Так ты для этого пришла?
Смерть шевельнулась и пододвинулась ближе, склонившись над ним, пока Бранвин задремала.
— За тобой — да, мой друг. Сними камень. Отложи его в сторону и дай мне руку — о человек, надежды мало; по крайней мере, тебя минует худшее, — и за ее спиной появились другие — мать, двоюродные братья, друзья; высокая задумчивая фигура нависала над остальными — и то был его отец, все еще хмурившийся.
— Киран, — сказал отец. — Я был не прав.
— Я видела твоих сына и дочь, — сказала мать. — Они очень красивы. Ты их не возьмешь с собой? А Бранвин?
— Мою дочь, — добавила другая фигура светловолосой женщины, стоявшей рядом.
И много еще было теней, увенчанных золотом. Одно лицо было ярче других. То был Лаоклан, и слезы струились по его иссохшему лицу.
— Киран, Киран из Донна, — сказал король. — Они убили меня.
— Господин, — говорили другие — люди из его замка. Кровь и пыль покрывала их. Стрелы пронзили их — то были крестьяне, оставленные им на границе. — Они все время наступали. Что нам оставалось делать?
— Нет удачи в Донне, — добавил отец. — И надежды не осталось для него.
— Убит, — повторил король.
— Нет! — Киран открыл глаза и мучительно сделал вдох. Бранвин сжала его руку.
— Барк вернулся. Барк благополучно вернулся с границы.
Киран ничего не ответил на это. Это мелькание знакомых лиц не удивляло его ни сначала, ни позже, когда Барк с Доналом подошли к его постели.
— Он снова заснул, — сказала Бранвин. — Донал говорит, что он поправится. Он выздоровеет.
Киран улыбнулся, услышав это, желая верить ее словам, а не собственным снам.
— Возвращайся, — сказала госпожа Смерть, но в ушах его стоял шорох волн, и белый скакун несся к нему из тьмы.
«Человек, — зазвучал иной голос, — держись за камень. Нет иной надежды. Нет никакой во всем белом свете. Ты должен помочь мне».
— Больно, — ответил он.
«Киран, — вскричал тот же голос с самого края земли, — ради спасения мира, держись!»
Белый конь ждал. И гром грохотал под его копытами.
И черный конь тоже ждал. Смерть была здесь с другими всадниками.
— Грядет битва, — сказала Смерть, — в которой ты не сможешь участвовать. Сколько ты будешь еще здесь страдать? Любимые тобою тоже страдают. Освободи их. Нет больше надежды. Единственное, что ты можешь, — укрыться в моих объятиях. Я заберу их как можно больше. Твоих друзей, родню, семью. Освободись от этого мира. Придут иные герои. Очисти им путь. Дай им место. Призови того, кому веришь, и отдай ему камень. Донал сможет носить его.
Он нащупал камень и крепко сжал его в руке, не обращая внимания на голос. Боль накатывала волнами, как шелест моря, перемежаясь с более сильными приступами, которые налетали, как порывы ветра. Он держался, ощущая временами, как высыхает пот на лбу, когда морской ветер врывается в окно. То и дело кто-то прикасался к нему, утирая лоб, то и дело кто-то приподнимал ему голову, давая напиться; а иногда он сам открывал глаза и видел Бранвин и прикасался к ней рукой.
Загрохотал гром.
— Дождь? — спросил он.
— Нет, — ответила она, — пока нет.
И снова он впадал в забытье, собирая разрозненные нити.
— Лиэслиа, — говорил он. — Лиэслиа, Лиэслиа, — туман стелился между деревьев. И белая лошадь скользила между ними, поворачивая голову к морю. — Послушай меня, Лиэслиа. Я потерял ее. Она ушла куда-то в леса, и в мире что-то стронулось с места. Я не осмеливаюсь позвать ее по имени, но, верно, ты знаешь это.
Ответ был неясен, но будто кто-то прикоснулся к камню, вливая в него силу.
— Пойдем, — потом промолвил голос — шепот глухой, как рокот моря. — Слышишь крики чаек?
— Берегись! — возразил другой голос. — Слушай только истинные голоса. Иначе ты обречен. Одна ошибка погубит мир… а некоторые из них кажутся прекрасными.
— Я слышу чье-то пение, — промолвил он, и оно действительно было прекрасным в завывании ветра.
Он снова спал, лицо его осунулось и исхудало; Бранвин не гасила свечей и редко когда покидала его; приходила Мурна и приносила питье, и другие приходили, как Барк, входящий на цыпочках, несмотря на свой рост — заглядывал и снова уходил.
Теперь Барк стоял на коленях, сжимая ее пальцы в своей большой ладони.
— Госпожа, — шептал он, — пойди ненадолго в зал, ляг отдохни и позволь мне посидеть с ним… Неужто ты думаешь, с ним может случиться что-то плохое, когда я рядом? Я никому не дам подойти к нему ни из этого мира, ни из иного. У тебя есть дети, госпожа. Ты нужна им. Им нужно, чтобы ты поспала и поела, умылась и улыбнулась.
Она поняла. Она взглянула на него с неизмеримым терпением, выплакав уже все, что накопилось за жизнь, но верность Барка тронула ее сердце.
— Они не мои дети, — сказала она, — но его. Неужто ты думаешь, я осмелюсь подпустить их к нему, таких, одаренных видением? Они видели, как его ранили, видели, как он повернул домой. Что еще они могут увидеть, Барк? Я слепа к таким вещам. Я могу лишь сидеть с ним, мне не дано иное страдание. И мои дети знают это. Они знают, где мое место.
— Они — дети, — повторил Барк, — и мучаются по-своему.
— Да? — она вспомнила утренние завтраки и детские слезы на ребячьих лицах, первые шаги и разбитые коленки, и лес, где они потерялись, и встречу у ворот, когда их нашли. Но она взглянула на спящего Кирана и почувствовала, что он важнее для нее всего остального. — Нет.
Снова послышалось пение — стон старого дерева на ветру, ибо ветер был сильным, и где-то рокотал гром. Лишь этот звук нарушил тишину. Ветер ворвался в комнату, и Бранвин подоткнула одеяла.
— Нет, — повторила она, Барк встал и хотел закрыть ставни. — Он не разрешает их закрывать.
С тревожным взглядом Барк остановился и сжал губы.
— Проклятие этим стонам.
— Какое-то старое дерево в низовьях реки — наверное, сломан сук, — она пригладила волосы Кирана и носовым платком обтерла ему лоб. — Тихо, тихо, спи спокойно.
— Дерево, — повторил Барк. — Госпожа, разве ты не слышишь?
Сердце ее внезапно сжалось, и она взглянула на него.
— Я слышу ветер, — промолвила она. — Не мучай меня своими фантазиями.
— Может быть, — плечи его опустились, и он устремил свой взор мимо нее на Кирана с невыразимой печалью. До нее доходили слухи. Она слышала их за дверью — граница разорена, хутора горят. В замок приходили последние беженцы. Об этом не говорили в этой комнате, чтобы не слышал Киран. Здесь все беседы были о мире, покое, о доме и не «съешь ли немножко бульона, любовь моя?», но он отказывался. А границы горели, и тучи сгущались над ними с каждым днем. Звучали скрипы и стоны, которые они не могли от него скрыть. «Что это?» — спрашивал он. «О, это везут продовольствие», — отвечала она: казалось, его легко обмануть — он забывал, что она уже это говорила. А тем временем двор заполнялся народом, устанавливались навесы, и Кер Велл готовился к осаде.
— Нет, не ветер, — прошептал Киран, широко раскрыв глаза. — Любовь моя, неужто ты не слышишь?
— Мало ли что там, — небрежно ответила Бранвин и улыбнулась ему. — Может, закроем ставни?
— Это Барк? Боги, кто там командует? Роан?
— Господин, — обеспокоенно приблизился Барк и взял его руку. — Все хорошо.
— Хорошо, — глаза Кирана снова закрылись. — Хорошо ли лгать мне, старый волк? Я знаю. Я могу видеть лучше обоих вас. И слышать, — голос доносился слабо и с большим усилием. — Больше я не могу оставаться. Мне пора ехать. Аодан заждался. Бранвин, Бранвин…
— О боги, Киран, — она обхватила его за шею и прижалась к нему головой. — Я не отпущу тебя. Нет.
И видения нахлынули на нее — туман, где извивались темные твари среди призраков деревьев, и какая-то белая фигура полоскала кровавые тряпки в Керберне под собственные завывания. Она отогнала видение, заставив себя открыть глаза, устремив их на знакомые камни и Барка, Барка, стоявшего рядом. Вой раздавался все ближе и ближе — какая-то голодная тварь.
Так въехал в замок Ризи, когда его уже никто не ждал. И приветственные крики встречали его со стены, где собрался встревоженный люд посмотреть, что означает этот клуб пыли в лучах тающего солнца — тающего, а не садящегося, ибо каждый день солнце утопало во мгле, теряясь в облачных бастионах, подступивших с запада. В зеленоватых сумерках подъезжали южане со своими черными с серебром знаменами, три отряда, ощетинившиеся копьями.
— Люди Дру! — раздался клич. — Ризи вернулся! — передавалось от стены к стене теми, кто занял лучшие наблюдательные позиции.
— Открывайте ворота, — вскричал Донал, ибо большие ворота были закрыты и требовался особый приказ; и он послал пажа с известиями в зал, к Барку и госпоже, которая могла сообщить это господину и приободрить его.
— Ризи! — промолвил он и обнял невысокого человека, который спешился и встретил его на лестнице, а народ все восторженно кричал. — Ризи. — Донал хромал. Лицо Ризи было покрыто шрамами. И страх таился в темных глазах Ризи, щеки его осунулись, и новые морщины пролегли вокруг рта. Обняв друг друга за плечи, они вглядывались в свои новые лица, пытаясь прочесть все, что с ними было, но Донал просто обнял южанина во второй раз, и слова застряли у него в горле, но взгляды были красноречивее слов. И еще двое приблизились к подножию лестницы, невысокие и похожие на Ри