— Хорошо! — воскликнул Деннисон и направился по аллее к воротам. Никто не помешал ему. Он добрался до ворот, никем не замеченный, и обнаружил, что их легко открыть изнутри с помощью пружинного устройства, которое позволяло любому внутри выйти, как только ему вздумается, но не давало никому вторгнуться снаружи. И вот, удостоверившись, что за ним не следят, американец выбрался на обнесенную стенами улицу, ведущую вниз по склону. Широко шагая вниз по круче, напевая и сбивая палкой придорожные цветы, он думал, неужели еще совсем так недавно подъем сюда казался ему почти непосильным делом. Внизу раскинулся город. А справа он видел лазурь Средиземного моря. Слева же окрестности каналов и Этанж де Тан. Пятнадцатью минутами позднее он вошел в городишко. И быстро зашагал к станции железной дороги. Щедро дав чаевые, он стал расспрашивать носильщика. Да, доктор Пагани и его племянница покинули Жетт нынче утром. Носильщик хорошо их знает. Он часто носил доктору багаж, и…
Деннисону пришлось даже сдерживать этого словоохотливого малого. Куда они отправились? А! Это нелегко сказать. Не мог бы носильщик установить в кассе? Невозможно. Убедившись, наконец, что ему противостоит истинный сфинкс, Деннисон оставил его в покое. Очевидно, так ничего не добьешься. Нужно набраться терпения и ждать. В свое время он установит цель и назначение этого поспешного отъезда.
По дороге обратно после позднего ланча он зашел в хозяйственную лавку на Рю дель Эспланад и за шесть с половиной франков приобрел электрический фонарик и основательную отвертку.
«Теперь, — заметил он, вновь двигаясь в гору, — возможно, я скоро смогу узнать кое-что, крайне важное для меня. Посмотрим».
Он возвращался медленно, в раздумьях, мимо цитадели и Фар Сен Клер. Ко времени, когда он добрался до знакомых ворот, кругом уже начинало темнеть. Не желая стучаться, ибо это дало бы ломбардцу больше сведений, чем позволяло благоразумие, он влез на стену, не обращая внимания на царапины от битого стекла в цементе, и бесшумно спрыгнул в высокую траву внутри.
Он вернулся в дом, позвонил ломбардцу и попросил подать обед. Слуга, внешне достаточно вежливый, тем не менее, посмотрел на него не без явного беспокойства. Его глаза, маленькие и мутные, со свиными ресничками сами по себе не вызывали особого доверия. Теперь же, когда они задержались на лице Деннисона, американец почувствовал странную тревогу. Он заметил также, что одежда слуги на вид грязна и в беспорядке, а там и сям на ней угадываются необычные беловатые пятна. Но из этого он ничего не мог вывести. Не исключено, что тот делал какую-нибудь грубую работу вне дома.
Деннисон от души насытился великолепной бараниной и салатом, запив их полулитром Шамбертена. Затем прошел в кабинет, где слуга уже засветил настольную лампу, и развел приветливый огонек в камине. Душистый запах горевшего там кедра, затененное свечение лампы, тепло и уют этой странной комнаты с большими креслами и широким кожаным диваном наполнили Деннисона чувством блаженства. Да придут ли здесь в голову настороженные или неприятные мысли? «Времени поразмышлять будет достаточно потом, — подумал он, взяв одну из манильских сигар Иль Веккьо. — И достаточно времени для исследований будет после того, как старая кухарка и ломбардец захрапят в своих чердачных каморках. А пока что часок другой хорошего отдыха». Он засветил сигару от лампы и, сделав первые несколько крепких затяжек, стоял с рукой на бедре, ноги чуть врозь у огня, крепкий и здоровый мужчина, с новым интересом поглядывая на дверь, ведущую в лабораторию.
«Какая комната! — думал он. — И какой рассказ я мог бы сделать из всего этого, если бы хоть кто-нибудь согласился напечатать его или ему поверить. Хотелось бы, чтобы мне удалось вернуться в то самое место позади двери с кодовым замком, примерно на час. Это было бы неизмеримо проще, чем спускаться по скале ночью и разыскивать мою шерстяную нить. Странно думать, не правда ли, что всего лишь нынче утром я стоял по другую сторону этой самой двери, шаря во тьме в поисках выключателя вакуумной системы после блуждания в адской бездне. Ладно, неважно, ведь нет способа подобрать комбинацию и войти внутрь, ничем не выдав себя старику. Полагаю, самым разумным было бы отправиться тем путем, которым я уже ходил. А пока еще рано выступать, посмотрим-ка, что здесь у Пагани есть, что можно почитать». Куря с удовольствием, давным-давно позабытым, но когда-то неплохо знакомым, ублаженный теплом от своего телесного здоровья и чисто животной радостью от вкусной еды и немалого количества славного вина, от которых сила внутри него еще более возросла и заколыхалась, растекаясь по телу, он подошел к журнальному столику и принялся лениво рыться в медицинских обозрениях, которые там лежали. Но не нашел ничего на свой вкус. Книжные полки выглядели более обнадеживающе. Он медленно обследовал их. Трактаты, монографии, научные труды на всех европейских языках столпились здесь в изобилии. Одна полка содержала ряд томов, больших и маленьких, переплетенных в одинаковый красный сафьян с именем автора, Пагани, вытисненном золотом на корешках».
— Так значит, доктор все это написал? — спросил себя Деннисон в изумлении и восхищении. — А я-то еще думал, что я порядочный писатель с моим десятком брошюр по невропатии. Но это… Эй, привет, какого дьявола?
На краю полки, совершенно не на месте, стоял толстый черный том с любопытным корешком. Даже при теперешнем тусклом освещении от настольной лампы Деннисон в один миг заметил, что надпись на корешке сделана шифром, тем самым, который он обнаружил на металлических табличках с гробов. Один этот факт распалил любопытство вне всяких пределов. Американец в нетерпении схватил том и быстро вернулся с ним к столу. Не тратя времени даже на то, чтобы сесть, он распахнул книгу. «О, Небеса!» — воскликнул он, листая страницы. И было чему удивляться. Книга, потрепанная за множество лет службы хозяину, не содержала ни одного печатного слова, но вместо этого обильные записи, которые тщательно велись и всегда индексировались, сделанные теми же самыми загадочными и непостижимыми знаками.
— Гм, чем дальше в лес, тем больше дров! — пробурчал гость, лицо его стало суровым и напряженным. — Но какого дьявола все это значит?
Сокрушенный и встревоженный, испытывающий возврат знакомого уже непонятно чем вызванного страха, побуждавшего бежать, пока еще есть время, он сел в одно из кресел и положил книгу прямо перед собой в свет лампы. Но, хотя он изучал ее добрую долю часа, это ни к чему не привело. Даты были явно выведены по-французски и начинались с 11 сентября 1839 г. Цифры были в изобилии рассеяны по тексту, и среди них Деннисон распознал те, которые, безусловно, походили на того или иного рода антропометрические данные. Но, помимо этого, он не почерпнул ничего. Страница за страницей продолжалось то же самой с одуряющей монотонностью. Разве что самые разные даты и заметно варьирующийся цвет чернил. Записи содержали множество греческих букв, но, хотя Деннисон их разбирал и пытался прочесть на любом языке, о котором имел хоть какое-то представление, а именно, на восьми или девяти, он ничего не добился.
— А, будь оно проклято! — вскричал он во внезапной ярости и метнул книгу на стол. Черная обложка с хлопком раскрылась от удара. И вдруг обнаружилась щель у края форзаца.
— Ну и дела! — поразился он. И поддел пальцем. К полной своей неожиданности, он нашел карман в обложке, который, если бы не удар книжки о стол, скорее всего, ускользнул бы от его внимания. Миг спустя он извлек оттуда широкий и тонкий конверт. Рукой, дрожащей от странного предчувствия, что ему предстоит открытие крайней важности, он открыл конверт. Но когда он разложил содержимое на столе перед собой, его лицо передернулось в отвращении. Уже готовый вернуть все это обратно в конверт, он вдруг подумал, что следует, наверное, прочесть кое-что на выбор. И немедленно начал читать. То были вырезки из самых разных газет. Одни на испанском, другие на итальянском, а также на английском, французском, немецком. Две, как казалось, даже на шведском, хотя в этом доктор не мог быть уверен, они вполне могли быть норвежскими или датскими, он в таких тонкостях не разбирался. Была тут вырезка из гонконгской «Хералд» и из афинской «Эллас». И россыпь заметок из таких разрозненных уголков Земли, как Либерия и Гавайи, Москва и Кейптаун, Сан-Франциско и Петропавловск. Как громом пораженный Деннисон сидел, озирая загадочную коллекцию. Медленно прошелся по ней.
— Да, — сказал он, они подобраны по датам. А именно, ну-ка, с 1887 г. до… гм, эта последняя из Райвааджи всего двухмесячной давности. И что? Все они, — ох, страсти-мордасти — Везде речь об исчезновении человека! — Он быстро пробежался по заголовкам. Глаза его расширились от изумления и страха. — Да-да, — добавил он. — Везде. Пропавшие без вести. Мужчины, женщины, дети. Пропал, исчез, больше не видели, не слышали. Что бы это значило? — И, полувстав с кресла, стиснув оба кулака, он вытаращился на бумажки, не глядя, как если бы ожидал, что палач эпохи Борджиа с секирой в руке встанет, вызывая его, у входа на лестницу, ведущую в главный вестибюль над кабинетом. Но нет, ничего не случилось. Старомодные позолоченные бронзовые часы на каминной полке тикали ровно и мирно. Огонь потрескивал и шипел, излучая душистое тепло в уютную комнату. Спокойно горела настольная лампа. В туманных краях за желтым кругом света, падавшим от лампы на вырезки и на книгу, Деннисон видел ряды ученых трактатов, исследований и памфлетов.
«Я помешался или в своем уме? — спросил себя он, впав в изрядную дрожь. — Да что за дурацкую паутину из подозрений и ужасов я плету? О, Небо, так я рехнулся?»
Ненадолго он оставил вырезки, закурил новую сигару с помощью обрывка бумаги, подожженного от пламени камина, и несколько минут расхаживал по плиткам пола. И думал, сжав руки за спиной и склонив голову. Затем, все еще с озадаченным и загнанным взглядом, но с более спокойным пульсом, он вернулся к столу. Сел и свыше часа усердно занимался составлением кратких заметок по всем вырезкам. Сделав это, аккуратно убрал заметки в свою книжечку, и вместе с ней положил в карман металлические таблички. А вырезки, сохранив порядок расположения, вернул в конверт, который опять сунул в потайной карман в обложке загадочной книги. А саму ее вернул на полку, на то место, где и нашел. Он чувствовал уверенность, что не оставил никаких следов своего небезопасного расследования. Десятью ударами часы напомнили ему, что становится поздно.