Одно незначительное происшествие немало встревожило его. Утром второго дня он спустился в кабинет с намерением сделать новую попытку разгадать шифр в черной книге. Он раскрыл этот том, положив перед собой, и оживленно копировал одну из страниц с записями, дабы воспользоваться ею в дальнейшем, как вдруг услышал позади себя шаги. Обернувшись, он заметил ломбардца.
— Да? — сердито вскричал он. — Что такое? Что вам нужно?
— Ничего, месье, — ответил тот, отдавая честь. — Я просто пришел, потому что вы звонили. — И он кивнул на звонок в стене близ книжного шкафа.
— Как? Я звонил? — воскликнул американец. — Нет, вы ошиблись. Мне ничего не нужно. Только… — Тут он восстановил самообладание. — Да, раз уж вы здесь, вы не могли бы почистить камин?
Больше ничего между ними не произошло, но Деннисон понял взгляд слуги, когда тот приступил к работе.
Когда ломбардец ушел, гость закрыл черную книгу, так как больше не мог над ней корпеть, взял крепкую трость Иль Веккьо в прихожей и отправился на продолжительную прогулку по гребню горы к грубой каменной часовне на северной его оконечности. Остаток утра он провел в разговоре с пожилым крестьянином, которого встретил близ этого любопытного сооружения, тот обрезал виноград на небольшом участке-террасе. Беседа несколько смягчила его состояние. Все что угодно казалось предпочтительней самокопания в одиночестве.
«А не следует ли мне воспользоваться случаем и сбежать отсюда? — серьезно спросил он себя, когда на следующий день сидел и курил одну из сигар хозяина, поглядывая с высоты бельведера на фелуки жеттовского рыболовецкого флота, поворачивающие домой под нисходящим к горизонту солнцем. — Я достиг цели своего долгого мучительного странствия, Алкагест мой, его воздействие уже превзошло что-либо, на что я смел бы надеяться, разве не верхом мудрости было бы нынче же ночью тайно собрать вещички, спуститься с горы и сесть на полуночный экспресс в Бордо? С чего мне оставаться здесь, окруженным загадками, слежкой; и, вероятно, величайшая опасность подстерегает меня здесь в будущем, когда Иль Веккьо вернется. Для чего так отчаянно рисковать? Во имя чего?»
Но, как бы он ни проигрывал эти вопросы в уме, а сформулировать удовлетворительного ответа не мог. Прежде всего, в его душе укоренилось неистребимое желание разгадать тайну черной книги, подземелий, крипты с гробами и всего, с этим связанного. Он чувствовал себя не в состоянии все бросить, пока ему не выпадет возможность распутать чудовищную головоломку. И опять же, мысли о Стасии, подобно мощному магниту, удерживали его здесь. Теперь, когда новая жизнь билась в его кровеносных сосудах, и каждый час приносил новую силу, когда к нему возвращалась молодость, в нем опять пробуждались давно забытые чувства и мечты, знакомые когда-то, и теперь он понимал то, что росло в его сердце. Стасия была очень красива. И при этом молода и наделена тем обаянием, которое присуще европейским женщинам лишь в самую первую, нежную их пору. И душа Деннисона устремлялась к ней так же естественно и неизбежно, как вода течет с холма. Хотя, задай он себе откровенный вопрос, он постарался бы скрыть правду от себя самого, но, уже будучи по уши влюбленным, во что бы то ни стало желал остаться и ждать ее возвращения, чтобы увидеть ее снова, поговорить с ней, провести с ней несколько блаженных дней в этом дивном саду. Таковы были полуосознанные движения его души, и от них все пуще разгоралось пламя в его груди. Но сильнее всего этого и куда глубже в его сознании, почти безотчетное, но властное, обитало иное побуждение, сокровеннейший страх, в котором он не посмел бы признаться даже себе, этот страх велел ему оставаться близ Иль Веккаьо, туманно намекая на то, что в эликсире, чего доброго, имеются и иные, пока неявленные силы. Да такие, что, если выпустить их на волю, что уже, вероятно, случилось, то для того, чтобы с ними совладать, потребуются все знания и опыт старого ученого. Учитывая все это, о побеге не могло быть и речи.
— Нет, — подвел итог Деннисон. — Нет, я должен еще на какое-то время остаться. На неделю-другую в любом случае. Сбежать отсюда всегда успеется. Но пока это немыслимо.
Приняв решение, он сбросил выкуренную сигару со скалы. И несколько минут сидел, глубоко задумавшись, поглядывая на гомеровское море, бескрайнюю синюю равнину, которая, казалось, удаляясь, слегка вздымалась, так что горизонт лежал на уровне его глаз, и была испещрена крохотными парусами, бурыми, темно-рыжими или киноварными, треугольными, вздутыми напором южного ветра.
— Божественная картина, — пробормотал он, меж тем как теплый, благоухающий тимьяном бриз, овеял его лицо. — Рай на земле, Эдем, если такое возможно. И я Адам, только что сотворенный здесь, должен оставаться, дабы здесь блаженствовать. Ах, если бы только здесь была моя Ева!
Глава 15. Кольцо
СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ БЫЛ полон блаженной праздности и строительства воздушных замков, вдохновительницей какового служила Стасия. За первым приступом бурной деятельности последовал чудный покой, словно его естество подчинялось некоему безупречному чередованию, и гармония возрождающегося тела теперь требовала отдыха вместо действий. Весь день Деннисон читал, курил и просто бездельничал, испытывая крайнее миролюбие. Раз или два прошел к себе в комнату, чтобы посмотреться в большое зеркало. Как бы медленно ни шли перемены, он не сомневался, что подметил неуклонно идущее омоложение, и этот процесс глубоко и приятно волновал его. И тем не менее, когда день клонился к вечеру и обширный простор неба и моря начали дымчато золотиться, неясная тревога стала едва уловимо, но неуклонно пробираться в его душу.
Он пришел в движение, стремясь то к сени кривых узловатых олив, то к открытому и голому участку на вершине скалы, то бродил среди клумб с маками и тюльпанами, и даже пытался поговорить с ломбардцем. Но без толку.
— Да что со мной творится-то? — В раздражении обратился он к себе. — Разве у меня нет всего, что нужно? Все, кроме нее, чего может пожелать человеческое сердце? Мои друзья там, дома, сейчас противостоят туману, снегу и буре. А я здесь, ласкаемый вечным летом, среди неувядающей красоты. И все же…
Он пожал плечами, повернулся и пошел в дом. До предела одинокий, он обрадовался, когда ломбардец объявил, что обед для месье готов и вот-вот будет подан. Деннсон растянул обед, насколько мог. Ведь это, пусть на какое-то время, отвлекло его от уныния, которое, насколько ему удалось себя уверить, было единственным, что омрачало мир его души. После обеда он опять посмотрелся в зеркало. На этот раз, то ли по вине тусклого освещения, то ли вследствие вернувшейся в душу тревоги, то ли еще в силу чего, но отражение только больше его расстроило.
— Я, пожалуй, выгляжу слишком молодо, — не без испуга воскликнул он и тщетно попытался улыбнуться. — Моя кожа, безусловно, кажется гладкой. И усы… да, они опять явно шелковистые, почти как… как когда-то было. Бог ведает, как давно. Надеюсь, это не будет продолжаться до бесконечности. Ибо в таком случае… м-да, это уже было бы несколько неловко, не так ли?
И он стал озабоченно изучать свои черты. Он не мог избавиться от ощущения, что произошла некая нежелательная перемена. Что за расцветом мужественности последовала, или только еще начинает следовать, некая более ранняя и нежная стадия. Казалось, нечто покинуло его лицо. Нечто такое, чего он не желал терять. Туда пробиралась некоего рода юношеская свежесть. Но когда он поднес лампу и придирчиво осмотрел каждую линию и участок, он не смог обнаружить ничего, подлежащего однозначной оценке. Теперь, при лучшем освещении, он даже не был вполне уверен, что видел нечто подобное. Рассмеявшись над своими глупыми страхами, он опять направился в кабинет, чтобы провести одинокий вечер наилучшим образом, с сигарами и книгами Иль Веккьо. Сперва, добравшись до этой комнаты, он подумывал вернуться к изучению черной книги, но вскоре отказался от своего намерения.
«Все равно у меня ничего не получается», — подумал он, ощутив внезапную вялость, лень и желание скорее развлечься, нежели напрягать мозг. — «Как-нибудь в другой раз, не теперь. А, вот кое-что! Де Мопасан, в самом деле!»
Он с радостью снял с полки сборник новелл Мопассана на французском. Две минуты спустя он удобно устроился для долгого приятного вечера.
Первым произведением в сборнике было «Орля», которого он прежде не читал. Зловещее, причудливое, ужасающее описание разума, быстро приближающегося к безумию, разума самого Мопассана, заворожило его. Сидя на низкой плетеной качалке с настольной лампой по левую руку, он провел два с половиной часа, глубоко погрузившись в чтение. На время даже мысль о Стасии не могла прорваться через это повествование о мрачном жребии. В открытое окно влетал переменчивый ночной ветерок, превращая дым сигары в фантастические образы, нередко похожие на зловредное бразильское чудище, о котором рассказывал французский текст. Где-то очень далеко внизу низкие протяжные раскаты то возносясь, то падая, но не умолкая ни на миг, напоминали о жадном прибое под скалой. Соловей щелкал где-то в зарослях, изгибы восхитительной тающей мелодии не доходили до американца, завороженного описанием удушающего страха, испытанного его собратом-человеком. Деннисон все читал и читал, в нетерпении переворачивая страницы, идя к неизбежному гибельному концу.
Книга покоилась на подставке, которую Деннисон приладил так, чтобы без труда откидываться назад в качалке и чтобы лампа хорошо освещала страницу. Правая рука держала сигару. Левая небрежно свешивалась за подлокотник, почти касаясь пола, который, как и все полы в этом старомодном доме, был из восьмигранных плиток.
И вдруг, чуть он остановился на миг, чтобы отдохнуть от напряжения, вызванного жутким повествованием, и подумать о грозных последствиях паразитизма Орля, негромкое щелканье привлекло его внимание. Что-то маленькое и твердое прокатилось по полу, мелькнуло спиралью и остановилось. Крохотная, тонкая, изогнутая полоска золота, как показалось.