нем лице. Даже думая о Стасии и об их отношениях, о своих клятвах и обетах, как бы эти мысли ни пронзали его душу, подвергая ее чудовищным мучениям, он все же не видел соответствующего выражения на лице в зеркале. Это оживило в его памяти мрачные мотивы из «Человека, который смеется» Гюго. Человека в детстве искалечили таким образом, что, как бы он позднее ни страдал, на лице у него неизменно улыбка. И теперь, видя себя таким юным, свежим и сильным, меж тем как сердце глодало отчаяние, он разразился издевательским смехом.
— «Человек, который смеется»! — прокаркал он. Затем отпрянул с воплем. Его глаза лихорадочно метались по комнате, а сам он стоял и дрожал. И вдруг разразился слезами, после чего опять принялся расхаживать туда-сюда. Пригрозил кулаком насмехающимся над ним свежему зеленому утру, насыщенному всеми ароматами и красотами Ривьеры. К его губам поднялись проклятия по поводу Иль Веккьо и всей научной некромантии старика. Он чувствовал себя крысой в крысоловке, неспособный что-либо предпринять, не знающий, куда кинуться, заключенный, заточенный, запертый в лабиринт безнадежности.
А затем он вдруг издал краткий возглас. Его поразила новая мысль. Он повторил: «Что?» и прекратил расхаживать. С любопытством оглядел свои руки от кисти до плеча, затем пощупал плечевой пояс. Подергал ткань рукавов.
— Велико. Теперь слишком велико, — пробормотал он. В самом деле, теперь пиджак был чересчур широк в плечах. То есть? Тело начало сжиматься? Он уменьшается в размерах? С испугом осознав это, он побледнел пуще прежнего и, оборотясь к шкафу, снял с полки бутыль коньяка и, налив себе, проглотил крепкое питье одним глотком. «Уф!» — и содрогнулся с кривой улыбкой. — «Как противна мне теперь эта отрава! А она мне нравилась… раньше. Но теперь в этом адском состоянии физического совершенства, меня от самого запаха мутит». Взбодренный алкоголем, он почти сразу почувствовал себя лучше. Возможно, в конце концов, еще удастся что-то предпринять, чтобы уклониться от грозящей беды, обмануть девушку, даже достичь счастья. Исступленный гнев хлынул ему в грудь. При мысли об Иль Веккьо кулаки его сжались, а глаза наполнились горечью.
— Ну погоди! — пригрозил он, занимаясь приготовлениями.
Сперва он взял свой чемоданчик, сложил туда кое-что необходимое, удостоверился, что бутылочка с сульфатом свинца на месте. Та самая, которую он недавно тайно купил в деревне. Затем, сев за стол в своей комнате, он достал свою авторучку и принялся составлять записку Стасии. После нескольких неудачных попыток, когда он разорвал несколько бумажек и бросил в мусорную корзину, у него вышло следующее послание:
«Дорогая девочка!
Срочное дело зовет меня прочь от тебя на несколько дней. Как ни грустно мне покидать тебя даже на такое короткое время, приходится. Как скоро я опять смогу быть с тобой, не могу сказать, но очень скоро, вернусь, едва только удастся. Ни о чем не спрашивай, моя дорогая. Ничего не бойся, ни в чем не сомневайся. Перед нами Рай. Какое у нас будущее! Тысячу раз целую тебя.
Он запечатал это, написал, кому и, прокравшись на цыпочках по коридору, дрожащими пальцами подбросил послание под ее дверь.
С мгновение он стоял, опустив голову и закрыв глаза в безмолвном прощании. Затем наклонился и с нежностью поцеловал панель на двери своей милой.
— Прощай», — прошептал он. — Моя любовь, моя душа, прощай. И, дай Боже, чтобы не навсегда!
Десятью минутами позднее он бесшумно выбрался из дому, пересек сад, вышел за ворота и, бодро помахивая чемоданчиком, зашагал под гору в чистом сиянии раннего утра.
Он сел на шестичасовой экспресс Средиземное море — Париж, рассчитывая в тот же день выйти в столице. Изучение «Желтых страниц» дало ему сведения, что Альфор, где находится лаборатория профессора Габриэля Пти, это небольшой городок, примерно, в двух милях от парижских укреплений с юго-запада от города. «Я попаду туда к вечеру, — уверял себя он. — Из уст Пти любой ценой я узнаю о точном способе применения этой соли». Но, хотя он накупил иллюстрированных журналов и пытался уйти в них с головой, страх и беспокойство назойливо снедали его. В какой-то миг перед ним возникло видение крипты в скале и ряда из восемнадцати гробов. «О, я, несчастный! — прошептал он, следя загнанным взглядом, как мимо окон проносится долина Роны. — О, я, несчастный! Когда кончатся эти мучения?»
Стасия между тем нашла записку, прочитала, глаза ее затуманили слезы, и она позволила себе донимать дядюшку самыми недипломатичными вопросами. Иль Веккьо успокоил ее с улыбкой. Положив ей на голову ладонь, он ответил:
— Не бойся, дитя мое. Он вернется. Он не мог уехать надолго. Я знаю, что говорю. Клянусь тебе. Не пройдет и недели, как он будет здесь, с тобой.
— Но, дядя, почему?..
— Не спрашивай больше ни о чем, Стасия. Придет время, и ты узнаешь это и… И многое другое. А теперь оставь меня. Мне нужно побыть одному.
Когда девушка, безутешная и одинокая, вышла в залитый солнцем сад, словно насмехавшийся над ее печалью, патриарх достал свой том с зашифрованными записями и принялся строчить новый пространный абзац. Его улыбка, пока он занимался этой мрачной работой, была из тех, какую никто не пожелал бы видеть дважды.
Глава 20. Две унции цианида
ДЕННИСОН ВЕРНУЛСЯ ЕЩЕ раньше, чем предсказывал старик. А именно, вечером пятого дня, бледный и настороженный, на вид значительно моложе, чем когда он столь бесцеремонно отбыл восвояси; он украдкой перелез через стену, упал в высокую траву и, озираясь, точно вор, стал пробираться к старомодному дому. На миг он помедлил под сенью старых олив, изучая подступы. Молодая луна, только что взошедшая, бросала на все тусклый красноватый отсвет. Казалось, Деннисон боится даже этого неверного света.
«Только бы… только бы она меня не увидела, — прошептал он. — Этого не должно случиться!» Тщательный осмотр удовлетворил его. Путь до дверей кабинета Иль Веккьо был свободен. И удостоверившись по свету, лившемуся изнутри через удлиненные окна, обращенные к морю, что патриарх, вероятно, сидит за работой или чтением в этой мирной комнате, Деннисон стремительно, вприпрыжку бросился к двери, отворявшейся на газон. Не задерживаясь, чтобы постучать, он отворил дверь и пробрался внутрь.
И опять Деннисон очутился в присутствии гостеприимного хозяина, а ныне заклятого врага, погубителя его мужества и его жизни. С мгновение он стоял и, моргая, глядел на старика, уютно устроившегося в качалке с длинной трубкой во рту, с обутыми в шлепанцы ногами и с томом на коленях. И лицо американца передернулось от внезапного спазма ненависти. Но он справился с собой. Ненависть отступила перед глубочайшим страхом, которым он был одержим. В присутствии властителя своей души Деннисон съежился и поник, несмотря на всю свою ненависть и гнев. Иль Веккль поднял глаза, улыбаясь, казалось бы, мирное и сердечное приветствие. Но Деннисон не улыбнулся в ответ. Он, спотыкаясь, зашагал к патриарху и простер к нему руки в полном отчаянии.
— Спасите меня, — взмолился он. — Во имя Неба спасите меня, прежде чем это станет безнадежно! Пока еще не слишком поздно!
Не выказывая ни малейшего признака удивления, Иль Веккьо невозмутимо положил свою книгу. И стал пристально глядеть на вошедшего. В свете лампы оправа его очков блестела по-отечески.
— Итак, вы вернулись? — с большой добротой спросил он. — Добро пожаловать домой, мой друг. Вы, должно быть, устали. Присядьте и отдохните немного, а затем поговорим. Я попрошу ломбардца принести нам вина и фруктов. А вот сигары. — Он кивнул в сторону ящика на столе. Деннисон, безмолвный с мгновение, устремил на него глаза, тлеющие, точно угли. Церемонная учтивость старика была для него, точно лезвие ножа, коснувшееся свежей раны. Но он опять сдержался и не произнес слова упрека, готовые сорваться с языка.
— Вы разыскали профессора Пти в Алфоре? — осведомился старик с небрежностью, с какой спрашивают время. — Великолепный человек и подлинный ученый. Один из немногих.
— Как! — вырвалось у Деннисона. — Откуда… откуда вы знаете… где я был?
Иль Веккьо сдержанно улыбнулся.
— О, это сущие мелочи, — ответил он. — По-настоящему важно, конечно, то, что Пти ничего не смог для вас сделать. Ровным счетом ничего, не так ли, мой друг? И поэтому вы вернулись ко мне, в конце концов, как я и говорил. Что теперь?
Деннисон стиснул оба кулака. Покровительственная манера Иль Веккьо взбесила его.
— Вы, демон! — заорал он дрожащим голосом. — Если я расскажу все, что знаю! Если я заявлю!..
— Ну, ну, — остановил его старик, воздев худощавую руку. — Да хватит с нас этих детских безумств. Никто вам не поверит. Вы просите моей помощи. Не докучайте мне. Будьте мудры, будьте разумны. Чего вы теперь требуете?
На миг Деннисон, вышедший из себя настолько, что слов было не подобрать, стал еще бледнее. Но он опять обуздал себя. Впервые за все свое существование он чувствовал в сердце побуждение убить. Будь он грубый необразованный человек, легко поддающийся искушениям, он с охотой набросился бы на этого саркастически ухмыляющегося патриарха и задушил бы его голыми руками. Но, будучи тем, кто он есть, ничего такого себе не позволил. Закусив губу, так что она потемнела до пурпура, он кое-как выговорил:
— Да. Я потерпел неудачу. Лечение Пти не принесло никакой пользы. Если вы не спасете меня, я… Я пропал.
Внезапно его взволновала всеобъемлющая зависть. Несмотря на свои страдания, впервые в жизни он постиг наконец красоту и величие возраста. Словно пелена спала с его глаз. Его поразило благородство высокого лысеющего лба Иль Веккьо, орлиного носа, эти запавшие, но все понимающие глаза. И его охватило невыразимое желание подобного блага. То, что всего несколько недель назад казалось ему таким отвратительным, таким ненавистным, теперь внезапно обрело совсем иное значение. И в своем безмерном отчаянии он с тайным изумлением начал томиться по годам Иль Веккьо, по великому и длительному миру, который скоро придет к этому человеку.