Американец, которому стало нехорошо от переполнивших его чувств, оперся о край длинного стола и непроизвольно протянул руку, как будто намереваясь схватить пробирку. Но старик предостерегающе покачал головой.
— Нет, нет! — вскричал он. — Вы не понимаете! Вы не осознаете до конца, какие опасности заключены в этом веществе. Даже я пока не знаю, как много или как мало его требуется, чтобы сделать процесс жизни статичным или повернуть угасание вспять. Я должен принести в жертву великое множество морских свинок, делая им подкожные инъекции этого раствора, прежде чем полностью все установлю. Наберитесь терпения. — И он начал переливать жидкость обратно во фляжку. — Видите ли, — добавил он, — я не могу долго оставлять его в контакте с воздухом, ибо вещество очень летучее.
— Вы… вы… не можете дать… — пробормотал гость.
— Да как я могу? — удивился Иль Веккьо, вновь заворачивая крышку. — Будьте благоразумны, мой друг, и будьте удовлетворены. Ведь вы увидели то, чего еще не видели глаза ни одного человека, кроме меня. Разве этого мало?
— Но послушайте!..
— Нет, нет, что угодно, только не это! Во имя науки! Невозможно!
— Это ваше последнее слово?
— Ну, ну, где же ваша профессиональная этика? Ведь не можете же вы действительно просить у меня Алкагест? Мой дом ваш, мой сад, мой стол, моя библиотека, все, что я имею, но даже я отказался бы купить себе новую молодость такой ценой, выпив это.
— Значит, вы станете возиться с морскими свинками и кроликами и отказываетесь сделать меня вашим подопытным? Отказываетесь спасти мою жизнь?
— Дело не в этом, — ответил старик, теперь показывая некоторое раздражение. — Как может быть, чтобы человек, умственно развитый, как вы, настолько меня не понимал? Кох или Пастер с новой сывороткой, Эрих со своим 808-м, неужели вы считаете, что они могли бы применить свои открытия, как следует их не разработав, пытаясь помочь одному человеку? Разве весь мир не осудил бы и не проклял их за такой поступок? Ждите. Наберитесь терпения. Посмотрим. Если вы, как я надеюсь, ошибаетесь касательно вашего состояния и согласитесь погостить у меня несколько месяцев, кто знает, что может случиться? Успокойтесь, мой друг, и мы посмотрим.
Проклятие сорвалось с бледных искривленных губ американца. Во внезапном приступе гнева, явив силу, о которой он у себя и не подозревал, обезумев от призрачной надежды, он набросился на Иль Веккьо. Тот, прежде чем смог уклониться или ударить в ответ, или даже позвать на помощь, оказался схвачен за ворот, перекрученный так, что пресеклось дыхание. Деннисон научился этому приему много лет назад в полузабытые дни в колледже. И теперь, четыре десятка лет спустя, воспользовался им. Иль Веккьо задыхался, бился, хватал ртом воздух и взмахивал обеими руками. Золотой сосуд, пролетев по дуге, глухо ударился о цемент и укатился. Деннисон последним усилием, оставшимся у него, швырнул задыхающегося патриарха о верстак, и тот упал без чувств среди обломков аппарата. Затем с кошачьим проворством американец метнулся туда, где лежала остановившаяся в углублении близ раковины золотая фляжка. Миг, и Деннисон подхватил ее.
— Жизнь! Жизнь! — завопил он с кудахтаньем безумца. И, отвернув крышку одним скорым движением, осушим содержимое до последней золотой капли.
Глава 6. Рождение тайны
ЛЕТУЧИЙ И ЧИСТЫЙ, словно самые высокие трели органа в соборе, теплый, щекочущий и неуловимый, насыщенный грозными неземными силами, которых не описать словами людских языков, Алкагест, обжигая горло американца, прошел по нему вниз.
Нетвердо отступив на шаг-другой, он стоял, одной рукой опираясь о стену, а другой схватившись за грудь. Краска то проходила по его лицу, то пропадала. Он тяжело дышал. Глаза его закрылись, а затем раскрылись, безумные, ошалелые. И вдруг возникла дрожь, бурная, неуправляемая, распространившаяся по всему телу. Голова шла кругом. Он вцепился в угол стола. И стоял долгий миг, ослепленный, неспособный что-либо понимать. А лаборатория вертелась вокруг него, точно нелепая, невообразимая карусель. Но мало-помалу слабое осознание того, где он и что происходит, начало пробиваться в его разум. Он увидел где-то далеко искаженную и нереальную, точно во сне, фигуру Иль Веккьо, пытающегося подняться оттуда, куда он упал. На миг эту картину сменила полная пустота. Затем опять замельтешили образы, словно кадры на испорченной и рваной пленке. В ушах раздался гул, то нарастающий, то слабеющий, так море гремит в непогоду во впадинах скал. Затем словно огромная неподвижность одолела все мысли, чувства и ощущения. И вдруг слепящий свет разлился во все поле зрения. Что-то не то творилось с его сетчаткой. Свет образовал мощное бриллиантовое кольцо, затем рванул вовне, разорвавшись на блистательные потоки. А голову точно охватил крепкий проволочный обруч. Деннисон потерял равновесие и стал падать.
Он с криком открыл глаза. Зрение пришло в норму. Шумы превратились в эхо, но затем последние отголоски пропали, и Деннисон остался один в гигантской пустынной сфере безмолвия. Ощущение нового, странного качества бытия привело в трепет его плоть. Видения пропали. Он хватал ртом воздух и расширенными глазами осматривался в подземелье.
— Доктор! Доктор Пагани! Где… — удалось издать его онемевшему горлу и губам. Никакого ответа. Схватившись обеими руками за голову, он стал глядеть туда и сюда.
— О, доктор! — вскричал он вновь. Ибо теперь он увидел Иль Веккьо. — Что… что вы делаете?
Итальянец по-прежнему не отвечал. Теперь он сполз с верстака и, постанывая, спотыкаясь, согнувшись пополам, тащился к стальной двери, выходу из лаборатории. Деннисон понял, что старик плачет. Сквозь узловатые пальцы, нетвердо охватившие лицо Иль Веккьо, в странном пурпурном свете с потолка был заметен блеск слез.
— Доктор!
Иль Веккьо лишь ускорил шаг. Хватаясь за верстаки и столы, он, похоже, невзирая на терзания души и телесные повреждения, нанесенные Деннисоном, решил во что бы то ни стало добраться до дверей. Зачем? Что он задумал?
Мощное изумление, сменившееся леденящим страхом, отрезвило американца.
— Стойте! Стойте! — крикнул он и поспешил следом. Инстинкт подсказывал ему, что как только стальная дверь закроется, лаборатория станет тюремной камерой, склепом, где Деннисон, возможно, многие годы станет тщетно колотить руками по каменной кладке и взывать, но никогда больше его не услышат во внешнем мире. Кто знает, какие чудовищные муки может измыслить для него этот старый ученый. Оскорблено доверие, уничтожен труд всей жизни, все в одно мгновение перечеркнуто коварно и вероломно, так какое возмездие окажется слишком ужасным? И, одурев от тошнотворного страха, Деннисон как мог, бежал за итальянцем.
— Стойте! Выслушайте меня! Стойте! — кричал он. Иль Веккьо развернулся к нему.
Хозяин был не похож на себя. Его глаза полыхали по-кошачьи на неестественно бледном лице. Щеку пересекал темно-красный рубец, видимо, он ударился обо что-то, когда упал на верстак. Меж дрожащими усами и бородой открывались старческие зубы. Кулак со вздутыми жилами поднялся и дрожал в исступленном гневе. Еще более устрашившись, Деннисон, несмотря даже на все необычайные ощущения, которые его одолевали, отпрянул при виде Иль Веккьо. Опустив голову и выбросив корпус вперед с одним плечом в направлении хозяина, а другим отведенным, чтобы дать сжатому кулаку набрать скорость как только понадобится, Деннисон стоял лицом к лицу с человеком, с которым так недостойно поступил. Утратили значение все условности, все, что привила цивилизация, слетело с обнаженных душ, они мерили друг друга яростными взглядами, мужчина против мужчины, которых одна лишь грубая сила может рассудить. Так они оставались на миг, гость и хозяин, предатель и преданный. Ни слова. Ни звука, если не считать клокотанья реакций в лаборатории, ударов капель из фильтра и тяжелого дыхания двух представителей рода людского, которые на миг вернулись в звериное состояние, соскользнув на десять миллионов лет назад. Ни слова, ни звука. Но Деннисону казалось, будто ускоренное биение его сердца заполнило все подземелье ударами молота. Он пытался отдышаться и заговорить, но ничего не получалось.
Иль Веккьо вновь повернул к двери.
— Вы… вы… если только вы коснетесь ручки, — выдал американец, собрав все силы, — клянусь Небесами, я вам череп проломлю!
Он схватил со скамьи тяжелый глиняный кувшин. Рука, поднявшая кувшин, дрожала, но в ней теперь чувствовалась сила, какой не бывало в ней много лет.
— Ну? — спросил он. — Вы слышите? Одно движение, и вы отправитесь к праотцам! — И он внезапно с угрозой сделал шаг к Иль Веккьо. Патриарх выпрямился. Их взгляды вновь встретились. Схлестнулись. Пальцы Деннисона так вцепились в ручку глиняного кувшина, что костяшки побелели.
— Так вот, — с презрением проронил Иль Веккьо, лицо его казалось странно усталым в переменчивом пурпурном свете. — Вот какова американская честь? — Он поднял голову и скрестил руки на вздымающейся груди.
— Я… вы… — начал Деннисон, но старик воздел руку, призывая к молчанию.
— Так вот, чем вы отплатили мне за доверие? Я открылся вам, а вы… вы лишили меня всего. Ограбили. И, отняв жизнь, еще угрожаете смертью? Меж тем, как…
— Ни слова об этом! — оборвал его Деннисон. Ио сильная интоксикация вызвала у него головокружение. — Ни слова. — И, оглушенный биением собственного сердца, он поднял свое оружие над головой. — Вы не запрете меня здесь, точно крысу в ящике. Поняли? Даже не пытайтесь. Или я им запущу!
— Дурак! — прошипел Иль Веккьо. — Одно слово моему ломбардцу, и он разорвет вас на части и сбросит со скалы, как я рву и выбрасываю ненужные бумаги. Ваша безопасность как моего гостя…
— Моя безопасность? Ха-ха. Она вас не касается. Дайте пройти.
— Вы ели под моим кровом, — укорил его старик. — И теперь, увы, я своими руками не могу лишить вас жизни!
— Вы собираетесь выпустить меня отсюда или нет? — взвыл Деннисон, опять охваченный спазмом, который вызвало снадобье.