Ответ почерпнут его матерью из заметок Плутарха о нравственности. Мать знает текст наизусть, а Джон может воспроизвести лишь приблизительно: «Вы спрашиваете, почему я не ем плоть; меня же, со своей стороны, поражает, как вы можете класть в рот куски трупа животного; меня поражает, что вам не противно жевать искрошенное мясо и глотать вытекающие из разрезов соки». Плутархова цитата действует безотказно: люди тут же ошарашенно смолкают. Слово «соки» бьет наповал. Цитировать Плутарха все равно что бросить противнику перчатку. После этого может произойти все что угодно.
Лучше бы она не приезжала, думает Джон. Приятно увидеться с ней снова; хорошо, что ей захотелось встретиться с внуками; он рад, что ее знают и чтут. Однако цена, которую ему приходится за это платить (а если визит еще и плохо пройдет?!), кажется ему чрезмерно высокой. Господи, почему его мать не обыкновенная старушка, проводящая свои дни как подобает пожилой даме! Если ей так уж хочется распахнуть свое сердце для животных, то почему бы не распахнуть его для своих кошек, оставаясь дома?!
Мать восседает в центре стола, напротив Гаррарда, ректора колледжа. Джон через два места от нее, Норма — ближе к концу стола. Одно место, пустует. Он размышляет чьё. Рут Оркин с факультета психологии рассказывает матери об эксперименте с выращенной в семье самкой шимпанзе. Когда ей дали задание разложить фотографии на две кучки, обезьянка всякий раз упорно помещала свою фотографию туда, где были снимки людей, а не обезьян.
— На этом основании было очень соблазнительно сделать вывод, — говорит Рут, — что ей хочется, чтобы ее считали одной из нас. Однако ученому не следует спешить с выводами.
— Согласна, — отзывается мать. — Но это задание могло быть ею воспринято и не столь прямолинейно. Например, она могла в одну сторону откладывать снимки тех, кто может идти, куда ему вздумается, а в другую — тех, кому нельзя этого делать. Возможно, она хотела объяснить, что предпочитает быть свободной.
— Не исключено, что она хотела доставить удовольствие своему воспитателю, — вмешивается ректор, — дав ему понять, что они с ним похожи.
— Не слишком ли это по-макиавеллиевски для животного? — спрашивает крупный блондин, имени которого Джон не запомнил.
— Современники называли Макиавелли лисой, между прочим, — замечает мать.
— Ну, легендарные качества животных — это совсем другой сюжет, — возражает блондин.
Мать соглашается.
Пока все идет гладко. В качестве закусок были предложены на выбор креветки с молодым картофелем и макароны с жареными кабачками. Гаррард, как и сам Джон, взял макароны. Вообще из одиннадцати гостей рыбу заказали только трое.
— Любопытно, что религиозные группы определяют свои предпочтения в пище через отрицание, — замечает Гаррард.
— Да, — соглашается мать.
— Они скажут, к примеру: «Мы не употребляем в пищу змей», но никогда не скажут: «Мы едим ящериц», то есть объявят, чего они не делают, вместо того чтобы сказать, что делают.
До того как занять административный пост, Гаррард преподавал социально-политические дисциплины.
— Все это тесно связано с понятиями чистого и нечистого, — говорит Вундерлих. Несмотря на фамилию, он родом из Англии. — Чистые и нечистые животные, чистые и нечистые поведенческие привычки. Нечистоплотность может служить весьма полезным инструментом для определения своих и чужих, принадлежащих к социуму или отверженных.
— Нечистоплотность и наличие или отсутствие чувства стыда, — слышит Джон свой собственный голос. — У животных оно отсутствует. — Он сам удивлен, что вмешался. А почему бы и нет, собственно? Все идет отлично.
— Абсолютно правильно, — подает голос Вундерлих. — Животные испражняются при всех, совокупляются не прячась. У них нет чувства стыда. Этим, как мы полагаем, они от нас и отличаются. Основной довод — их непристойность, и именно поэтому мы не считаем животных себе подобными. Чувство стыда сформировало нас, людей. Возьмите основополагающий миф об Адаме и Еве. Поначалу все мы были животными.
Джон слушает Вундерлиха впервые, и он ему нравится, в особенности его раздумчивая, оксфордская манера говорить, приятно отличающаяся от самоуверенного тона американцев.
— Такой принцип различия слишком абстрактен, — вмешивается элегантная супруга ректора Оливия Гаррард. — На практике он не срабатывает. Просто-напросто животные — это те существа, с которыми мы не вступаем в сексуальные связи. Сама мысль о возможности этого вызывает у нас дрожь отвращения. Это и служит порогом различия. Мы не смешиваем себя с ними и тем самым различаем чистое и нечистое.
— Но мы же их едим, — говорит Норма. — Значит, смешиваем себя с ними. Мы ими питаемся. Их плоть питает нашу. Таким образом, и этот принцип не срабатывает. Мы употребляем в пищу далеко не всех животных. Нечистыми признаются лишь те, кого мы не едим.
Она права. Но и неправа: не следовало переводить разговор на то, что сейчас перед ними, — на пищу. Это ее ошибка.
— Греки догадывались, что в убийстве живого существа есть нечто недостойное, но сочли, что это можно сгладить, если придать этому действию сакральный, ритуальный смысл. Они устраивали обряд жертвоприношения, отдавая некую долю богам, а остальное, «освященное», оставляли себе. В этом, собственно, нет ничего нового: предложи божеству освятить пищу, и да станет она после этого «чистой» — принцип тот же, что и в доисторические времена.
— Возможно, это имеет непосредственное отношение к происхождению богов, — раздается голос его матери, и наступает молчание. — Возможно, мы затем и выдумали богов, чтобы было на кого свалить вину. Мол, это они дозволили нам есть мясо, это они допустили, чтобы мы тешили себя нечистыми вещами. Это-де не наша вина, поскольку мы всего лишь их дети.
— Вы действительно в это верите? — опасливо спрашивает миссис Гаррард.
— Сказал же Господь: «И да станет всё, что движется и живет, пищей для вас», — цитирует по памяти его мать. — Это очень удобно. Выходит, сам Господь сказал, что так можно, что всё о'кей.
Снова общая пауза. Все ждут, что еще она скажет. В конце концов, ей заплатили за то, чтобы она их развлекала.
— Норма права, — продолжает мать. — Проблема в том, чтобы как-то сформулировать наше отличие от животных вообще, а не только от так называемых нечистых. Запрет на употребление в пищу некоторых животных, к примеру свиней, — вещь абсолютно произвольная. Это просто сигнал, что мы ступили на опасную территорию, можно сказать на минное поле. Минное поле запретов в области пищи. Табу не поддается логическому объяснению, так же, как, впрочем, и расположение мин на минном поле. Скорее, и то и другое по определению должно противоречить логике. Можно никогда не догадаться, что ты ешь или куда нужно ставить ногу, чтобы не взлететь на воздух, — для этого у тебя должна быть либо точная карта минного поля, либо карта, начертанная божеством.
— Это чисто антропологический подход, — громко говорит Норма со своего места. — Это никак не объясняет наше поведение сегодня. В современном мире человек сам определяет для себя систему питания, ему не требуется для этого соизволение богов. Если мы едим свинину, но не едим собачину, то, может быть, все дело в том, к чему нас приучили с детства? Просто это налги личные пристрастия. Разве не так, Элизабет?
Надо же — «Элизабет». Норма решила подчеркнуть свои особые, родственные отношения. Какую игру она затеяла? Уж не заманивает ли она мать в ловушку?
— Существует еще такая вещь, как отвращение, — парирует мать. — Возможно, мы избавили себя от богов, но отвращение никуда не делось, а это тоже форма религиозного страха.
— Отвращение вещь относительная, — говорит Норма. — Французы с удовольствием едят лягушек, китайцы едят вообще всё. Им неизвестно, что такое отвращение в отношении какого-либо продукта.
Мать не отвечает.
— Получается, что все дело в том, к чему тебя приучили дома, что тебе внушено матерью. Что мать считала чистым и нечистым, — как бы про себя произносит Элизабет.
— Но можно предположить и другое, — не унимается Норма, и это начинает его беспокоить: она заходит слишком далеко, она пытается завладеть всеобщим вниманием, что абсолютно неприлично. — Можно предположить, что противопоставление чистых нечистым призвано выполнять совершенно иную функцию: возможно, с его помощью определенные социальные группы стремятся выделить себя в качестве элиты, в качестве избранных и чистых. Мы, мол, воздерживаемся от продуктов А, Б, Ц и в силу этого ограничения считаем себя выше тех, кто их поедает. Это можно наблюдать в кастовом обществе Индии на примере брахманов.
Ее слушают молча.
— Запрет на мясо у вегетарианцев, — гнет свою линию Норма, — это всего лишь одна из наиболее явных форм ограничения в питании и для какой-либо группы людей являет собой самый простой и действенный способ заявить о своем превосходстве над остальными. Представители этой группы всегда могут сказать: мы не можем принимать пищу с такими-то и такими-то, потому что они едят нечистое.
Она перешла все границы, думает Джон. Люди начинают ерзать на стульях, чувствуется, что всем не по себе. К счастью, с горячими закусками покончено, и официанты начинают убирать тарелки.
— Норма, вы знакомы с автобиографией Ганди? — спрашивает мать.
— Нет.
— В очень юном возрасте Ганди отослали в Англию, чтобы там он выучился на юриста. Англия во всем мире славится своей приверженностью к мясу. Матушка взяла с Ганди обещание, что он не притронется к мясу, и на дорогу снабдила его большим плетеным сундуком, набитым овощами и фруктами. Во время путешествия морем Ганди потихоньку собирал с обеденного стола хлеб, а в остальном кормился материнскими запасами. Первое, с чем ему пришлось столкнуться в Лондоне, это поиск пристанища, а также места, где он мог бы получить пищу, к которой привык. Отношения с товарищами-англичанами складывались нелегко, потому что он не мог ни принять чье-то приглашение, ни ответить на него тем же. Ему стало легче лишь тогда, когда он сблизился с маргинальными обитателями Лондона — фабианцами, теософами и им подобными.