[183]. «О том, сколь великое пренебрежение Мы находим в том, как вы обошлись с Нами, вы поймете от сего подателя», — гласила первая строка ее письма.
Мы не умели бы и вообразить (если бы не столкнулись с этим в действительности), что мужчина, которого Мы вырастили и ценили чрезвычайно, ставя его выше любого другого предмета на этой земле, столь низким образом нарушит Наше распоряжение в деле, столь сильно касающемся Нашей чести… И посему Наша воля и указание состоит в том, чтобы — без задержек и отговорок — вы теперь же, в соответствии со своей присягой, подчинились и исполнили все то, что податель сего письма прикажет вам сделать от Нашего имени, неповиновение будет грозить вам тяжелейшим наказанием[184].
По тону и даже словам, использованным в последнем предложении письма, оно полностью совпадало с теми, которые Елизавета посылала самым низким и недостойным преступникам. Лестер счел его крайне оскорбительным. Ситуацию усугубляло то, что Хинедж был вооружен письменной инструкцией, предписывавшей Лестеру отказаться от титула генерал-губернатора. По словам королевы, дипломат должен был сообщить Лестеру о том, «как сильно и на законных основаниях Мы оскорблены его недавним принятием управления сими провинциями… что Мы полагаем великой и странной низостью, менее всего ожидаемой от него, памятуя о том, что он во всем творение рук Наших»[185].
Столь яростная реакция Елизаветы может частично объясняться бродившим по Лондону слухом (впоследствии опровергнутым) о том, что Летиция собиралась последовать за мужем «с такой вереницей дам и фрейлин и с таким богатым кортежем… что у нее будет великая свита дам, которая превзойдет здешний двор Ее Величества». Говорили, что в ответ на это Елизавета разразилась шквалом «великих проклятий» (ее любимыми ругательствами были «Божья кара!» или «Господь живой!») и заявила, что «не потерпит никакого двора, кроме своего собственного»[186]. Позднее королева признает свою ошибку и неохотно согласится с тем, что намерения у Лестера были самые благие. Но титул генерал-губернатора она не простит Лестеру еще долго[187].
Вслед за этими событиями последуют месяцы сражений, во время которых Лестера неоднократно подведут его нидерландские союзники. Готовые перессориться между собой, лидеры голландских мятежников опасались захвата власти англичанами, к тому же они были весьма раздосадованы ограничениями на торговлю и военным положением, введенными Лестером[188]. Его распри с собственными генералами явились еще одной причиной угасания боевого духа войска. Личные качества Лестера также не способствовали улучшению ситуации: граф был подвержен приступам жалости к себе и страдал недостатком, характерным почти для всех политиков елизаветинского времени, а именно склонностью воспринимать любые конфликты как сугубо личные. Враги Лестера как в Нидерландах, так и в Лондоне сильно выиграли за счет этих ошибок, в корне подорвав доверие королевы к нему.
Весной 1586 года Елизавета, в обход Лестера и пользуясь услугами многочисленных посредников, посылает герцогу Пармскому «ветвь мира»[189]. Богатый фламандский купец и страстный любитель искусства Андреас де Лу, в коллекции которого хранилось несколько известных картин Ганса Гольбейна Младшего, несколько раз ездил из Лондона в Антверпен и обратно с целью проведения дипломатических переговоров. Тем временем итальянский торговец шелком Агостино Графинья отправился в гарнизон войск герцога Фарнезе, которому он преподнес в подарок двух породистых скакунов и двух гончих псов. Впечатления на герцога это не произвело: предложение Елизаветы убедить Филиппа вернуться к тем отношениям, в которых страны находились до мятежа в Нидерландах, было наивным, как и требование возместить убытки английских торговцев, которые те потерпели в результате введенного королем Филиппом эмбарго[190].
Вскоре о попытках наладить отношения с герцогом Пармским поползли слухи, однако Елизавета все упорно отрицала, изворотливо называя произошедшее большой ошибкой, совершенной «от Нашего имени, но без Нашего ведома». Желая сохранить за собой звание избавительницы голландских протестантов, королева объявляет, что была вынуждена помочь бунтовщикам «единственно по необходимости защищать Наше собственное государство, безопасность которого неразрывно связана с безопасностью Наших давних соседей с Нижних земель»[191]. Отповедь была продиктована на чистейшем итальянском, который она выучила еще в юности, наряду с французским, латынью и основами греческого. Елизавета всегда любила итальянский язык. Самое первое из сохранившихся писем за ее авторством написано ее рукой на итальянском языке в десятилетнем возрасте и адресовано мачехе Екатерине Парр[192].
Лестер не знал, как понимать «пармскую» инициативу королевы. Ясно было одно — расстояние плохо сказывалось на его отношениях с Елизаветой. Даже Хинедж жалеет графа и пытается успокоить его, говоря, что королева никогда не заключит соглашения с Испанией без согласия Генеральных штатов. Однако это утверждение расходится с тем, что велела своему гонцу передать Елизавета, и вскоре ее гнев обрушивается и на него. «Боже милосердный, — сетует она, когда ей передают слова Хинеджа, — к чему иметь разум, если он не служит своему обладателю в момент крайней необходимости? Исполняйте, что было вам поручено, — резко диктует свою волю королева, — и оставьте ваши суждения для ваших собственных дел… Уж не думали ли вы, что ваши речи помешают мне решить мои дела без вашего одобрения?.. Я крайне возмущена этой мальчишеской выходкой»[193].
А затем, когда перед лицом полного истощения средств и непонимания того, что делать дальше, Лестер уже почти смирился со скорым поражением, любовь Елизаветы к нему внезапно оживает, и она посылает ему чуть ли не самое свое глубокое и проникновенное письмо. В нем Елизавета внезапно сбрасывает маску королевы и зовет графа «Робом», обращаясь к нему от первого лица единственного числа, а не от лица королевского «Мы», и пишет о «летней луне», которая овладела ее разумом:
Роб, Я боюсь, что из Моих пространных писем ты заключишь, что летняя луна овладела Моим разумом в этом месяце, но ты должен принимать вещи такими, какие они есть в Моей голове, хотя порядка в ней мало. Когда Я вспомнила твою просьбу избрать благоразумного и честного человека, который мог бы донести Мои слова, ясно представляя ход Моих мыслей, Я избрала сего подателя, которого ты знаешь и которому можешь доверять. Я поручила ему все свои затеи, касающиеся отношений наших стран, и передала, какой путь решила избрать и как тебе следует поступать. Ты можешь довериться ему, и посему Я буду краткой в замечаниях.
В определенный момент она почти просит прощения за свою скупость: «Меня немало беспокоит то, что бедные солдаты, которые ежечасно рискуют жизнью, вынуждены волноваться о получении причитающейся им заслуженной награды». И все же, несмотря на обилие разговорных оборотов и явную теплоту тона, было очевидно, что на основные вопросы королева прямых ответов не дает. К тому же письмо было относительно коротким:
Теперь Я окончу, и представь, как будто Я говорю с тобой на самом деле и с неохотою прощаюсь с Моими очами, и всегда молю Бога избавить тебя от всякого вреда и сохранить тебя от всех врагов твоих, и сто тысяч раз благодарю тебя за все твои заботы и попечения[194].
Прочитав письмо Елизаветы, Лестер пришел к выводу, что, несмотря на его напасти и злоключения, все еще может закончиться хорошо. Его войско было слишком ослабленным, чтобы вступать в открытое сражение с герцогом Пармским, но он верил, что сможет разбить несколько недавно расположившихся на местности испанских батальонов и освободить таким образом путь по реке Шельде в сторону Рейна. Этой иллюзии Лестер скоро лишился: он предпринял попытку взять штурмом осажденный им Зютфен, один из ключевых военных гарнизонов Испании в голландской провинции Гелдерланд. В результате его маневра войско герцога Пармского должно было отправиться на север, чтобы освободить город. Узнав от испанского дезертира о том, что отправленная герцогом колонна снабжения должна прибыть рано утром 22 сентября, в четверг, Лестер решил устроить на рассвете засаду. Утро выдалось сумрачное, лежал густой осенний туман. Англичане пошли в атаку, и пасынок Лестера, сын Летиции от первого брака юный Роберт Деверё, в триумфальной кавалерийской атаке завоевал себе рыцарское звание. Однако вслед за этим дело приняло крайне неблагоприятный оборот. Как только туман рассеялся, оказалось, что в нескольких метрах от трех сотен английских пехотинцев расположилось ударное войско герцога Пармского, насчитывающее около 3000 солдат. Численность англичан была безнадежно мала, и, несмотря на браваду Лестера, его армия не смогла воспротивиться освобождению города. Число жертв оказалось менее внушительным, чем можно было ожидать, но к концу сражения Лестер пережил личную утрату — его любимый племянник, прославленный поэт и придворный Филип Сидни был сражен выстрелом из мушкета. Пуля попала в левое бедро на расстоянии «трех пальцев выше колена», когда он взбирался в седло новой лошади, — старую только что убили. Филипа отвезли на барке Лестера по реке Эйссел в Арнем, где он начал было поправляться, но пуля вошла слишком глубоко, и удалить ее так и не смогли. В результате развилась гангрена, и через месяц после битвы Сидни скончался