е на первом году обучения в кембриджском Тринити-колледже он добился разрешения потратить двенадцать фунтов (в пересчете на сегодняшние деньги — 12 000 фунтов) на бархатный наряд песочного цвета и две пары туфель в тон. О неистребимой любви Эссекса к роскоши и пышным убранствам свидетельствует и его упорное желание рядить всех своих слуг в дорогие голубые ливреи[433].
После смерти Лестера в число самых видных государственных деятелей при дворе королевы наряду с Бёрли и Уолсингемом вошел и сэр Кристофер Хэттон, в возрасте сорока семи лет сменивший покойного сэра Томаса Бромли на посту лорд-канцлера. В стремлении внушить окружающим, что отныне его следует воспринимать более серьезно, Хэттон отказался от своей фирменной шляпы с пером, расшитой драгоценными камнями, отдав предпочтение простым черным бархатным головным уборам без украшений, наподобие тех, что носил лорд Бёрли[434]. В свете этих событий единственным соперником Эссекса в борьбе за первенство в молодом и дерзком поколении придворных оставался один только Рэли, и сражение их было упорным.
За неделю до Рождества 1588 года Эссекс вызвал Рэли на дуэль. Тайный совет поспешил «пресечь» подобные действия и выразил стремление «сохранить произошедшее в тайне от Ее Величества»: и Бёрли, и Хэттон испытывали такую сильную неприязнь к индивидуалисту Рэли, что предпочли молча встать на сторону Эссекса и постарались сделать так, чтобы об истории с дуэлью никто не узнал[435]. Их обман с готовностью поддержали многие другие придворные, и прежде всего — двоюродный брат королевы лорд Хансдон, чей младший сын Роберт незадолго до этого ввязался в драку с Рэли во время теннисного матча[436]. И все же исход противостояния двух противников не был предрешен: Рэли также не собирался оставлять попыток занять при дворе Елизаветы почетное место, ранее принадлежавшее Лестеру.
И у него были все основания для надежд. Эссекс, несмотря на его нескончаемое бахвальство и распускаемые его сторонниками слухи о том, что по вечерам королева играет с ним в карты, очевидно, не состоял с Елизаветой в столь же теплых отношениях, что его приемный отец. Наиболее явным доказательством тому было отсутствие у юного графа ласкового прозвища. В моменты наибольшей близости она могла использовать обращение «Робин», но так ни разу и не назвала его «Роб» или «мой милый Робин». Казалось, никто и никогда не сможет заменить ей Лестера, ее любимые «очи»[437].
И все же королева предприняла некоторые шаги для укрепления финансового положения графа. В начале 1588 года она позволила ему взять в долгосрочную аренду Йорк-хаус, один из богатейших особняков в городе, расположенный на улице Стрэнд неподалеку от Лестер-хауса. По традиции, Йорк-хаус служил официальной резиденцией лорд-канцлера, но Хэттон уже получил во владение особняк Или-Плейс в Холборне и еще в одном доме не нуждался. Елизавета пошла еще дальше, 12 января 1589 года передав Эссексу откуп на налог на сладкие вина, приносивший значительный доход и ранее также принадлежавший его приемному отцу[438]. Но и этого оказалось мало: долговые обязательства Эссекса были непомерно велики, и его кредиторы настойчиво требовали возврата денег. Тогда в надежде заслужить всеобщее признание и обрести славу героя и защитника протестантской веры он решил отправиться на войну с королем Филиппом. Эссекс наивно верил, что захват земель и разграбление сокровищ испанского монарха поможет ему расплатиться по долгам, и был совершенно убежден, что приведет английские войска к триумфу. По примеру Рэли, он занялся исследованием карт, а также изучением греческой и римской военной стратегий[439].
С того дня, когда была разбита Непобедимая армада, мысли многих при дворе были заняты возможной контратакой Испании. Сэр Фрэнсис Дрейк настаивал на немедленной высадке войск Ее Величества на испанский берег. Бёрли выдвинул более скромное предложение: он полагал, что английскому флоту следует нанести удар по остаткам Армады, сильно потрепанной штормом и с трудом прокладывавшей путь домой где-то между Ирландией и Испанией. Наиболее вероятным, впрочем, казалось, что одобрен будет план самой Елизаветы: королева намеревалась приказать Дрейку перехватить в водах Атлантики корабли Филиппа, груженные сокровищами, стоимость которых на тот момент могла достигать 3 млн фунтов (по сегодняшним меркам — 3 млрд). Усилия англичан окупились бы уже в том случае, если бы им удалось отбить у конвоя хотя бы одно или два судна, перевозившие сундуки с серебряными и золотыми слитками. При этом королева выступала категорически против рискованного военного похода на материковую часть Испании[440].
Все изменилось со смертью Лестера. Горе по ушедшему из жизни другу заняло все мысли Елизаветы. Тем временем Дрейк, объединив усилия со своим давним товарищем сэром Джоном Норрисом, ветераном голландской военной кампании, разрабатывал новый амбициозный и трудновыполнимый план, сочетавший в себе все выдвинутые ранее и, казалось бы, несовместимые друг с другом идеи. Морское сражение с судами испанского военного флота, которые Филипп всегда отправлял к Азорским островам для сопровождения своих кораблей с сокровищами на завершающем этапе их путешествия, было бы весьма рискованным, поэтому Дрейк и Норрис избрали иную цель — порты Сантандер и Сан-Себастьян на северном побережье Испании, где стояли на ремонте уцелевшие суда Армады. Дрейк и Норрис планировали в ходе внезапного набега разграбить и сжечь испанские суда, а затем ни много ни мало осуществить полномасштабное вторжение на территорию Португалии, свергнуть Филиппа с португальского престола и возвести на трон его соперника. В том случае, если у них останется достаточно времени и ресурсов, они намеревались также захватить и использовать в качестве военной базы на протяжении всей кампании один из островов Азорского архипелага, после чего — разыскать и перехватить испанские корабли с сокровищами в Атлантике[441].
C тех пор как Филипп сумел доказать законность своих притязаний на португальский престол и был коронован в 1581 году, другой претендент на трон — Антонио I, приор из Крату и незаконнорожденный внук короля Португалии Мануэла I, — жаждал отмщения. Антонио сумел целым и невредимым добраться до Парижа с драгоценностями португальской короны, а затем попросил убежища в Англии и поселился в районе Степни, в нескольких километрах к востоку от Лондона. Елизавета в отношениях с ним бросалась из крайности в крайность: она была не против оказывать ему протекцию и потакать его желаниям, но лишь до тех пор, пока у него оставались деньги и пока это казалось выгодным ей самой.
Взвесив все «за» и «против», Елизавета пришла к выводу, что попытка возвести португальца на престол — пустая трата времени и денег. Однако Уолсингем был с ней категорически не согласен. На его сторону встал и Бёрли, полагавший, что предложенный Дрейком и Норрисом план может оказаться для Англии единственной возможностью вырвать Португалию с ее огромным флотом и развитыми торговыми связями с Ост-Индией, Западной Африкой и Бразилией из рук Филиппа, лишив того огромной доли доходов. Такой удар мог стать поистине сокрушительным для испанского короля, еще не успевшего оправиться от предыдущего поражения.
К концу декабря Бёрли наконец удалось убедить королеву одобрить новый план действий[442]. Она дала согласие на экспедицию, но при одном условии: ее войска должны были направить свои силы на достижение двух, и только двух, целей, а именно: «во-первых, сокрушить военный флот испанского короля; во-вторых, захватить власть над некоторыми из Азорских островов, дабы оттуда перехватить морские конвои с сокровищами, ежегодно проходящие близлежащим маршрутом». Пока эти цели не будут достигнуты, Дрейку и Норрису не дозволялось даже задумываться о целесообразности возможного вторжения на португальские территории. Но кое о чем королева не знала: Антонио втайне успел предложить Дрейку и Норрису крайне выгодные льготы на торговлю в Азии и Западной Африке в обмен на возведение его на престол[443]. Экспедицию планировалось снарядить и спонсировать в частном порядке. Сама королева была готова предоставить на ее нужды 20 000 фунтов и шесть боевых кораблей королевского флота. Доходы от экспедиции планировалось разделить между спонсорами пропорционально вложенным ими средствам. Эссекс горячо поддержал новый план и выразил абсолютную готовность присоединиться к намеченному предприятию. Он знал, что Елизавета не одобрила бы, если бы кто-то из приближенных к ней дворян решил подвергнуть свою жизнь неоправданному риску, но даже это не заставило его передумать. Своевольный и импульсивный граф твердо решил отправиться в этот поход, с согласия королевы или без него[444].
В апреле 1589 года флот Дрейка и Норриса в составе 120 кораблей с 19 000 человек на борту, в числе которых были Антонио и его соратники, покинул порт Плимут. Среди этого войска оказался и Эссекс, пренебрегший недвусмысленным запретом Елизаветы и сбежавший накануне из Лондона между пятью и шестью часами вечера. Проявляя дерзость, он рисковал, но риск казался ему более чем оправданным. Граф верил: участие в войне и свержение короля Филиппа — его шанс возвыситься в глазах окружающих, обрести богатство и почет, а значит, и завоевать расположение королевы. За каких-то тридцать шесть часов Эссекс преодолел целых триста пятьдесят четыре километра, в пути не раз сменив лошадей, и наконец поднялся на борт королевского галеона «Свифтшур», капитан которого сэр Роджер Уильямс, посвященный в рыцари Лестером в Голландии, дожидался его прибытия