Елизавета. Золотой век Англии — страница 36 из 103

[490].

В апреле 1591 года Елизавета отправила 3-тысячное войско под командованием сэра Джона Норриса на помощь малочисленным силам Генриха в Бретани. Половину воинов Норриса составляли ветераны войны в Нидерландах, где они сражались на стороне голландцев в составе вспомогательных войск под командованием Вира. Позже королева разделит это войско, позволив шести сотням солдат под предводительством сэра Роджера Уильямса участвовать в боевых действиях также в любых других регионах Франции, если Генрих сочтет это нужным[491].

Впрочем, стоило англичанам ступить на французскую землю, как Елизавете пришла в голову другая мысль. Она написала Генриху, лишь незадолго до этого вернувшему себе Шартр, письмо, в котором настоятельно призывала его перебросить войска в Нормандию и отбить Руан, пока туда не вернулась армия герцога Пармского, и обещала выслать во Францию еще 3400 солдат на двухмесячный срок в том случае, если он согласится[492]. Как полагала Елизавета, если в руках короля окажется Руан, он сможет навсегда избавиться от сторонников Лиги на всем побережье и, ни на что более не отвлекаясь, сосредоточить внимание на долгосрочной защите Бретани.

Еще когда возможность экспедиции в Руан только начинала обсуждаться, Эссекс выдвинул свою кандидатуру на роль командующего армией. Он посчитал, что поход может стать для него наилучшей возможностью добиться того блистательного триумфа, которого он и его сторонники так отчаянно желали. Эссекс давно испытывал глубокую зависть к старшему и более опытному барону Уиллоуби, назначенному на роль командующего английским войском во Франции во время освобождения Дьеппа, но теперь и сам Уиллоуби, бесконечно уставший от этой войны, горячо поддержал притязания графа[493].

Поначалу Елизавета отнеслась к этой затее скептически[494]. Она понимала: стоит ей назначить Эссекса на такой ответственный пост, как и внутри страны, так и за ее пределами сделают вывод, что он нечто большее, чем всего лишь очередной юный фаворит монаршей особы. Этим шагом она бы окончательно отодвинула на второй план Рэли и показала всем, что особо отличает Эссекса как того, кому она с возрастом доверяет все больше, не говоря уже о том, что по возвращении из похода во Францию он должен был бы стать одним из членов Тайного совета. То, что произошло дальше, многие объясняли всего лишь увлечением пожилой женщины обаятельным молодым человеком[495]: поговаривали, что королева согласилась поставить Эссекса во главе армии лишь потому, что он трижды, преклонив колено, на протяжении нескольких часов умолял ее сделать это. И все же, как бы романтично эта история ни звучала, она не более чем миф. В действительности на решение Елизаветы повлияла прежде всего та поддержка, которую Бёрли и Хэттон выказали экспедиции в целом и лично графу Эссексу, намеренному ее возглавить[496].

После долгой и эмоциональной переписки между Бёрли и Бовуаром (некоторые из их посланий дописывались в три часа ночи) Елизавета сдалась. 25 июня она наконец согласилась с тем, что Эссекс подходит на роль генерал-лейтенанта ее армии во Франции. Сам Эссекс, с присущим ему нахальством заранее рассчитывавший на такой исход, еще за пять дней до этого начал улаживать свои дела, готовясь к скорому отъезду из страны[497]. Но королева поставила одно условие. Незадолго до этого она отозвала сэра Эдуарда Стаффорда с поста английского посла во Францию, при этом великодушно простив ему все долги (Елизавете не было известно о предательских действиях, совершенных им под псевдонимом «Джулио»). Вместо Стаффорда на континент отправился сэр Генри Антон, протеже Хэттона, которому были даны четкие инструкции по наблюдению за Эссексом. Опытный путешественник с врожденными способностями к языкам, Антон должен был следить за действиями графа, давать ему советы и регулярно отправлять Бёрли подробные отчеты о происходящем. Королева особо подчеркнула, что английскому войску следует расположиться рядом с основными силами гугенотов, и строго запретила позволять Эссексу ввязываться в какие бы то ни было опасные и необдуманные авантюры. Содействовать Антону в выполнении этой поистине нетривиальной задачи должен был сэр Томас Лейтон, участник нескольких военных кампаний, также бегло говоривший по-французски[498].

И даже теперь Елизавета не была полностью уверена, что может положиться на своего нового полководца. Чтобы не оставить Эссексу ни малейшего шанса найти лазейку в ее словах, 21 июля королева передала ему подробные письменные инструкции, в которых среди прочего говорилось, что он обязан советоваться с Лейтоном по любому вопросу, дабы избежать всего, что «может поставить Наши войска в затруднительное или отчаянное положение или же привести их к разгрому». Стратегию Эссекс должен был обсуждать с Генрихом Наваррским; в случае же, если возможность встретиться с королем лично не представится, ему надлежало прибегнуть к посредничеству Антона. Ни при каких обстоятельствах Эссекс не должен был принимать важные решения самостоятельно[499].

Затем Елизавета написала письмо лично Генриху Наваррскому. Передать его она поручила самому Эссексу, прекрасно зная, какое смущение это в нем вызовет. На прекрасном французском она без всяких околичностей, прямо предостерегала короля, что ее лейтенант может сослужить ему хорошую службу, но лишь при условии, что за каждым его шагом будут пристально следить:

В случае же если, чего я сильнее всего страшусь, опрометчивость, присущая юности, заставит его вести себя на службе у Вас чересчур неосмотрительно, у Вас не должно зародиться ни малейших сомнений в его отваге, ибо он не раз доказал на деле, что не бежит от опасности, сколь бы серьезной та ни была. Но я также молю Вас не упускать из внимания того, что крайняя вспыльчивость его делает нежелательным сосредоточение власти в его руках. И пусть, видит Бог, с Моей стороны до крайности наивно надеяться, что Вы прислушаетесь к разумным советам, учитывая, как неосторожно Вы поступаете со своей собственной жизнью, я повторяю: ему нужна узда, а не шпоры[500].

Вряд ли это можно назвать блестящей рекомендацией, и все же, последовав совету Бёрли, Эссекс проглотил свою гордость и ответным письмом поблагодарил королеву за «любезные слова в отношении меня в послании к Его Величеству»[501]. Кроме того, Эссекс, зная, что своим назначением он во многом обязан настойчивости Бёрли во время его ежедневных аудиенций с королевой и его договоренностям с Бовуаром, продолжал относиться к лорду-казначею с подчеркнутой почтительностью и уважением[502]. К несчастью, после отбытия графа во Францию даже Бёрли не сумел бы спасти его от всех тех неурядиц, в которые он ввяжется и которые с лихвой превзойдут даже все совершенное Дрейком и Норрисом в Португалии. По возвращении на родину новоизбранный полководец поймет, что обстановка при дворе тревожным образом изменилась. В душе его начнет расти и крепнуть негодование, которое вскоре заставит его бросить все силы на то, чтобы снова все изменить.

В истории жизни графа начинался совершенно новый этап. Постепенно, одно за другим, множество отдельных событий выстраивались в единую цепь, которая в конечном итоге выльется в смертельную, кровавую распрю между Эссексом и его соперниками, с которой Елизавета окажется не в силах ничего поделать.

8Королева на виду

Когда в 1590 году, во время празднования годовщины восшествия Елизаветы на престол, лорд Эссекс въехал на ристалище в колеснице с кучером, одетым в костюм «мрачного времени», целью этой мизансцены было прославление королевы. Сцена была заимствована из «Триумфов» Петрарки — обычного для церемоний эпохи Возрождения цикла аллегорий, а основная идея заключалась в том, что превыше плотской Любви Целомудрие, а превыше самой Смерти — Слава, Время и Вечность[503].

Впервые намек на образ королевы-девственницы промелькнул на увеселительных мероприятиях в Норидже, сценарий для которых был написан Томасом Чёрчьярдом в 1578 году. Во время празднований 1590 года этот образ вырос в полномасштабный «культ» Глорианы. Тогда же решил уйти на покой главный турнирный импресарио сэр Генри Ли, который не позднее чем через два года закажет знаменитый «Портрет из Дичли», сочетающий в себе сравнительную живость довольно реалистично изображенной немолодой уже Елизаветы и колоссальную мощь монарха[504]. На место Ли королева назначила более молодого, бойкого и щеголеватого графа Камберленда, принесшего в порт Тилбери вести о разгроме Непобедимой армады. На прощание Ли поставил потрясающую церемонию закрытия, обожествлявшую достигшую климакса королеву в образе «девы-весталки» и воплощенной богини в одном лице. Как дева-весталка она олицетворяла одновременно чистоту и эротическую притягательность, тогда как в образе богини представала «Девой-Матерью», второй Мадонной, «неподвластной ни времени, ни старости»[505].

Ли вдохновлялся появившимся незадолго до того новым типом портретов Елизаветы, на которых она изображалась с ситом. Наиболее характерным воплощением этой иконографии является портрет кисти фламандского художника Квентина Массейса Младшего (ок. 1583 года), найденный в свернутом виде на чердаке сиенского Палаццо Реале в 1895 году. Среди придворных, изображенных в правом верхнем углу картины, по значку белой лани на плаще можно узнать сэра Кристофера Хэттона, который вполне мог выступить его заказчиком. Лицо на портрете списано с пастельного рисунка итальянского маньериста Федерико Цуккаро, сделанного им с натуры во время по