[818]. На второй неделе августа приехал для личной беседы и сам Бёрли — за эту ошибку он впоследствии дорого заплатит[819]. Встреча оказалась краткой. Андрада сообщил ему ложные сведения о якобы принципиальном согласии Филиппа на заключение мирного договора. Бёрли не поверил: он только что изучил конфискованные в Дьеппе документы[820].
Первый министр Ее Величества понимал: если королева узнает, что он вел переговоры с испанцами за ее спиной, ему не поздоровится. Поэтому Бёрли постарался замести следы. Он просит королеву об аудиенции, в ходе которой, аккуратно преуменьшив масштаб собственного участия, сообщает не совсем правдивые сведения: якобы Андрада прибыл в Англию неожиданно и является посланником Филиппа II, который желал бы заключить мирный договор. Что Ее Величество прикажет делать? Королева несколько удивилась. Что ж, нужно послать к заключенному Миллса с новым списком вопросов, на которые тот должен ответить. Однако не на португальском — этого языка не знали ни Елизавета, ни Бёрли, — а по-французски или по-итальянски[821].
В конце концов Андраду выпустили из тюрьмы и установили за ним слежку. Португалец некоторое время жил у Лопеса, но поздним вечером 24 апреля 1593 года ему удалось ускользнуть и бежать из английской столицы через Кале в Брюссель. Больше в Англию он не вернется[822]. В декабре его заметили во Флиссингене, а потом — в Амстердаме. Он продолжал выдавать себя за дипломатического посланника дона Антонио, однако маска была сорвана: Андрада был опасным шпионом на службе у Филиппа II. Одно только не давало покоя Бёрли: Лопес, как кажется, обращался с ним слишком уж любезно, а значит, мог знать о тайном «заигрывании» первого министра с испанским королем. Эта потенциальная зацепка не могла его не тревожить[823].
Громкое обвинение в измене против королевского лекаря выдвигает не Бёрли, а победоносный Эссекс, тем самым впервые проявив себя как серьезный политик. На подобную метаморфозу ему потребовался удручающе долгий срок: с тех пор, как попытка взять Руан при помощи осадных лестниц закончилась фиаско, рассчитывать на дальнейшее продвижение герцогу не приходилось. В те двадцать месяцев, что прошли с момента его возвращения из Франции, он во время официальных приемов исполнял роль сугубо декоративную[824].
Чтобы возвысить Эссекса до уровня, равного ей на приемах, Елизавета разрешила ему оставаться в королевском дворце в тех же покоях, где некогда проживал Лестер, и занять особняк Лестера на улице Стрэнд, который Эссекс тут же окрестил собственным именем. В связи с тем, что все имущество и произведения искусства, которыми владел отчим Эссекса, распродали на аукционе, королева одолжила фавориту мебель, а потом даже повелела, чтобы ему выдали ключи от загородного дома Лестера в Уонстеде. Но все его просьбы о покровительстве для него или продвижении его друзей игнорировались[825].
В связи со вспышкой чумы празднование Рождества 1593 года проходило в относительно узком кругу придворных. Из Виндзорского замка в Хэмптон-корт Елизавета переезжает вскоре после того, как завершает свой перевод «Утешения философией». Тем не менее ее все еще терзают периодические приступы меланхолии. На второй день Рождества, в День подарков, прибыл Роберт Кэри. Придворных он застал в приемном зале за танцами, согласно обычаю, а вот Елизавета пребывала в отвратительном настроении и из опочивальни не выходила[826]. В Крещенский сочельник ей все же пришлось прервать свое затворничество и принять Бернхарда Ангальтского, младшего брата принца Кристиана Ангальтского. Бернхард в ходе осады Руана командовал отрядом немецких рейтаров Генриха IV. В тот вечер королева посетила представление, а после решила посмотреть на танцы и засиделась до часу ночи[827]. Как сообщает Энтони Стэнден, один из главных шпионов Уолсингема, который отличался сомнительной репутацией: «Восседала государыня на высоком престоле в богатом уборе». Подле нее стоял высокий, стройный и гладковыбритый, не считая острых усиков, Эссекс, «с которым она предавалась ласковому и благосклонному общению»[828].
Эти слова Стэндена часто толкуются неверно. Елизавета представляется сексуально озабоченной старой девой, которая в открытую флиртует с мужчиной вдвое младше ее, целуя и даже лаская его[829]. На основе одного только приведенного выше пассажа писатель и биограф Литон Стрейчи выдумал целую историю: «От лести Эссекса сердце королевы таяло, а стоило ей коснуться своими длинными пальцами его шеи, как все ее естество будоражило желание плоти, описать которое она была бы не в силах»[830].
Но во фразе «предаваться общению» нет никакого сексуального подтекста, и речь идет исключительно об обмене мыслями, планами, возможно, что и заинтересованными взглядами; видимо, что-то подобное и пытался сказать Стэнден. Вне всякого сомнения, общество Эссекса было Елизавете по душе. Его внимание воодушевляло, с ним она чувствовала себя помолодевшей. Но как бы сильно королева ни привязалась к нему, Эссекс был не Лестер, которого Елизавета действительно несколько раз целовала и нежно гладила на людях. Совсем недавно она всерьез поссорилась с молодым фаворитом. И неудивительно, ибо весь двор гудел от слухов, что полку пациентов Лопеса прибыло и теперь у него (вот какая неловкость) лечится от венерического заболевания сам Эссекс[831].
Вероятно, Елизавете просто нравилось дергать за ниточки, заставляя фаворита исполнять ее прихоти. О содержании их беседы тем вечером нам ничего не известно, однако приблизительно в это время Эссекс начинает просить королеву за своего нового друга и советника Фрэнсиса Бэкона[832]. Бэкон, блестящий юрист и эрудит, претендовал на высокую должность королевского прокурора, которую вот-вот должен был оставить сэр Томас Эгертон. Если Эссекс и заговорил об этой теме, то Елизавета, скорее всего, ответила уклончиво. Устраивать карьеру Бэкону ей претило — он в свое время вызвал ее неудовольствие, выступив в парламенте в защиту интересов налогоплательщиков против высоких военных налогов[833].
Эссекс всегда стремился упрочить свое положение и влияние. В какой-то момент он решил, что было бы неплохо обойти старшего и младшего Сесилов в их же епархии, а именно в шпионских и разведывательных играх. За два с половиной месяца до того Эссекс прослышал от сторонников дона Антонио, все еще сохранявших тому верность, что по наущению Андрады Лопес согласился за огромную сумму денег устранить Елизавету, причем столь хитроумно, что ни у кого не возникнет подозрений[834]. С этой целью он якобы обменивается тайными сообщениями с советниками Филиппа II при посредничестве еще одного двойного агента-португальца Эстебана Феррейры да Гамы, которого Эссекс приказал отыскать и допросить. Доказательств у графа пока не было, но подозрения в том, что готовится заговор, появились. Эссекс вспомнил, как летом в Уонстеде застал Лопеса, украдкой о чем-то секретничавшего с да Гамой[835]. К тому же за Филиппом уже числились убийства политических конкурентов: не так много лет прошло с тех пор, как был застрелен Вильгельм Оранский.
По своему обыкновению, Эссекс проявил поспешность. Спустя несколько дней после Крещенского сочельника он поставил Роберта Сесила и адмирала Говарда в известность о своих намерениях, а после направился прямо во внутренние покои королевы и обвинил Лопеса в подготовке заговора против нее. Когда граф ворвался к ней, дрожа от возбуждения, Елизавета даже решила, что он сошел с ума. А выслушав, отчитала его, назвав «опрометчивым и безрассудным». Не следует ему, заявила королева, «бездоказательно обвинять мужа, в безвинности коего я решительно уверена»[836].
Елизавета даже обвинила Эссекса в том, что его действия продиктованы желанием отомстить за распущенные кем-то слухи о венерической болезни. Лопеса уже допрашивали и Бёрли, и Роберт Сесил, заявила королева, последний даже обыскал его жилище и ничего предосудительного не обнаружил. Королева зло заметила, что Эссекс слишком много на себя берет. А теперь на карту поставлена ее честь: ей надлежит позаботиться о свершении справедливости, так что графу было приказано сейчас же отправиться домой и привести себя в чувство.
Вернувшись на Стрэнд, Эссекс бросился в кабинет, захлопнул за собой дверь и час просидел в одиночестве, переживая обиду. После он удалился в спальню, откуда не выходил два дня. И только успокоившись, понял: не все еще потеряно. В конце концов, Лопес признал, что общался с Андрадой и да Гамой, — чем не заговор! Правда, по словам лекаря, он просто хотел использовать Филиппа II для погашения расходов, понесенных им из-за содействия Антонио, ведь сам претендент на корону Португалии оказался совершенно некредитоспособен. Бёрли с сыном в невиновности врача совершенно уверились. Как писал в записке, посланной отцу, Сесил: «Что касается сумасбродства Лопеса, то измены в том я не вижу, но только стремление получить выгоду за счет Антонио»[837]