женной королевы. Во время Северного восстания 1569 года граф Хантингдон был одним из тех, кто отвечал за содержание под стражей Марии Стюарт, а затем долгие годы служил стране верой и правдой в качестве президента Совета Севера. Хантингдон был близким товарищем Бёрли и Эссекса, но как возможный претендент на престол не рассматривался ввиду отсутствия прямой связи с Генрихом VII, и сам о короне никогда не задумывался[933]. Впрочем, Генри Гастингс умер, не оставив сыновей, спустя какое-то время после появления «Рассуждения о наследовании английского престола» на прилавках Лондона.
В итоге Парсонс решил избрать самый простой путь. Возможно, читателям этот ход покажется нелогичным и даже бредовым, но законным преемником Елизаветы Парсонс объявляет Филиппа II Испанского. Утверждалось, что Филипп являлся истинным династическим наследником Джона Гонта (1340–1399)[934], третьего из выживших сыновей Эдуарда III и основателя династии Ланкастеров, с которой — правда, не очень прочно — был связан дед Елизаветы Генрих VII[935].
При этом, утверждает Парсонс, на ходу меняя курс, право наследования не является ни единственным, ни даже самым важным фактором, определяющим выбор преемника. Он настаивает, что отстаивание правой веры, как и способность защитить страну от иноземного вторжения также должны учитываться[936]. Парсонс прекрасно понимал, что ни один из советников Филиппа II, уже несколько лет практически не покидавшего стены Эскориала, не поверит в то, что король Испании всерьез задумывается о возможности лично занять английский трон.
По этой причине Парсонс рассчитывал на его дочь, инфанту Изабеллу. Отец всячески продвигал ее, однажды (правда, неудачно) уже попытавшись сделать ее королевой Франции. При его поддержке инфанта могла положиться на объединенный флот Испании и Португалии. Всех этих доводов было Парсонсу достаточно для того, чтобы объявить ее непосредственной правопреемницей Филиппа[937].
Всякий, кто сегодня прочитал бы «Рассуждение о наследовании английского престола», признал бы, что полемика в этом документе выстроена весьма сумбурно, а его автор — фантазер и помешавшийся болтун. Но, появившись в Лондоне, текст был воспринят как апокалиптическое пророчество. Не в последнюю очередь этому поспособствовала табуированность поднимаемого вопроса. Никто доселе столь пространно не излагал свои мысли на тему, королевой запрещенную. Она была в таком гневе, что приказала наглухо запереть ворота дворца и обыскать покои всех придворных, чтобы отыскать все имеющиеся экземпляры. Найденные книги мгновенно подвергались сожжению. Хранение книги расценивалось как государственная измена, не говоря уже об обсуждении содержащихся в ней мыслей[938].
Эссексу пришлось пережить еще один период позора — на него одинаково злились и Елизавета, и Яков (последний даже сильнее)[939]. Поразмыслив о происшедшем, граф осознал, что был слишком неосторожен и беспечен, ведь Энтони Бэкон пересказывал ему содержание книги вскоре после того, как она была отпечатана в Антверпене[940]. Предупреждал его и Роберт Бил — один из палачей Марии Стюарт, доставивший смертный приговор в Фотерингей, — продолжавший внимательно следить за событиями на международной арене[941]. Но, вместо того чтобы сделать себя первым разоблачителем Парсонса, как в деле с доктором Лопесом, Эссекс решил промолчать, смущенный ложным посвящением документа его персоне.
После изматывающей беседы с Елизаветой Эссекс удалился в свой дом на улице Стрэнд, где погрузился в болезненное переживание очередного психосоматического заболевания. Через два дня сообщалось, что он все еще нездоров и сможет выйти из дома не ранее чем через неделю[942]. Деморализованный обрушившейся на него яростью королевы, Эссекс также осознавал, как высоки ставки в игре, связанной с поддержкой Якова, который помешался на «Рассуждении» и не мог расстаться со своим экземпляром документа. Шпионы Бёрли сообщали, что Яков хранит его крайне осмотрительно[943]. Король не менее трех раз в день возбужденно расхаживал по своим покоям с книгой в руках. Ходили также слухи, что он ждал совета и теперь готов им воспользоваться[944]. Тем временем в Шотландии вышел запрет на распространение новостей. Настолько опасной Яков считал книгу Парсонса, что заявил следующее: «под страхом смерти запрещено писать что-либо или передавать вести»[945].
Эссекс, не по своей воле оказавшийся связанным с преступной книгой, понимал, что ходит босиком по битому стеклу. В начале 1596 года ему вновь пришлось бледнеть: на документ Парсонса откликнулся неисправимый и неутомимый протестант Уэнтуорт. Он передал свой полемический ответ из Тауэра в виде длинного рукописного «письма» своим «близким друзьям». В своем послании Уэнтуорт наконец решил защищать права Якова как законного преемника английского престола. Раньше его смущали католические прихвостни Якова вроде графа Хантли, но теперь, понимая, что Парсонсу надо дать скорейший отпор, он всецело поддержал кандидатуру Якова, иронично обернув в его пользу слова Елизаветы, сказанные ею в 1561 году государственному секретарю Шотландии Уильяму Мейтланду, о том, что Мария Стюарт первая претендентка на английский трон по праву крови[946].
Эссексу повезло: Уэнтуорт ни разу не упомянул его имени. Не пытался он и вновь действовать через доктора Моффета. Сам Уэнтуорт благоразумно заметил, что тема слишком «щекотлива», а времена слишком «нестабильны»[947]. Сам же он озаботился этим вопросом потому, что распространение «Рассуждения» было обречено медленно, но верно — несмотря ни на какие приказы королевы — вылиться со временем во всенародное обсуждение. Кроме того, лондонские театралы стали все больше предпочитать пьесы о династических войнах, узурпациях трона и всякого рода схватках за наследство[948]. Почти нет сомнений в том, что вызванный документом Парсонса ажиотаж спровоцировал появление пьес «Король Иоанн» и «Ричард II». Ведь обе пьесы не вписывались в хронологическую последовательность предыдущих шекспировских хроник, зато в обеих речь шла о престолонаследовании, династических амбициях, гражданских войнах и узурпации трона. При этом каждая из этих пьес наполнена размышлениями Шекспира о логике истории и законности королевского сана[949].
Божественность монархической власти обсуждалась теперь не только в кулуарах королевских дворцов. Казалось, теперь всякий может поучаствовать в обсуждении этого вопроса. Начиная с памятной встречи с графом Фериа, Елизавета все эти годы эксплуатировала мотив всенародной любви к ней. Но теперь, когда народ живо обсуждал скорую смену правителя на троне, несмотря на ее приказы, ее отношение поменялось. Популярность у народа перестала быть ее чаянием и отрадой. Парсонс открыл для Елизаветы и Якова настоящий ящик Пандоры.
15Контрармада
На бурную общественную реакцию, вызванную тем фактом, что сочинение Парсонса было посвящено Эссексу, хотя и без ведома последнего, граф ответил крайне эмоционально. Он выставил себя жертвой придворного заговора. «Эта шайка лизоблюдов, шпионов и доносчиков обошлась со мной так жестоко, — жаловался граф, — что я лишился не только спокойствия, но и всякого доверия, а вместе с ним и возможности помочь друзьям»[950].
Однако королева вскоре поняла, что Парсонс бесстыдно подставил Эссекса, и смягчилась. Испытывая угрызения совести, она стала навещать захворавшего графа с чашкой бульона[951]. Не прошло и недели, а королева уже приказала доставлять письма английских послов прямиком домой к графу в Эссекс-хаус. Отвечать на них он должен был лично. Пока удивленные придворные распускали сплетни, «козни, которые строили графу, благодаря мудрости и благосклонности Ее Величества обернулись ему во благо, а любовь королевы только укрепилась»[952].
Эссекс ликовал, но радость его была недолгой. Стремительно приближались торжества по случаю очередной годовщины со дня восшествия королевы на престол. Бёрли был болен и находился у себя дома на улице Стрэнд в Лондоне, и тут граф совершает ошибку — приезжает в ристалище Уайтхолльского дворца, где хвастает скорым назначением на пост первого министра. Для того чтобы представить свой текст в форме пьесы, он нанял Фрэнсиса Бэкона, который устроил пышное костюмированное представление на тему неугасающей любви Эссекса к королеве. Представление состояло из трех частей, которые показывали до и после перерыва на ужин. Героями стали печальный Отшельник-мечтатель, символизирующий ученость, сумасшедший Солдат-бунтарь, символизирующий славу, и занятой Секретарь-зануда, символизирующий опыт. Каждый из героев пытался убедить Эссекса проявлять свои способности на службе госпоже Филавтии — богине любви к себе, ради которой они сами старались его заполучить.
Устами оруженосца граф отвечает отказом на их мольбы, упрекая их в эгоистических иллюзиях, и утверждает, что «этот рыцарь никогда не предаст любви своей госпожи». Ведь добродетель Елизаветы «обращает его мысли к Богу», ее мудрость «направляет его на истинный путь», а красота и достоинство «всегда наделяли его способностью командовать войсками»