В черновом варианте сохранившихся фрагментов сценария содержится заметка на полях, в которой Бэкон настаивает, чтобы Эссекс не стеснялся использовать аллегорию в личных целях[954]. Поскольку сам граф стремился к славе на военном и политическом поприще, стоило донести до Елизаветы, что ему это необходимо для достижения единственной цели — беззаветного служения Ее Величеству.
Хотя в Лондоне только и разговоров было что об этом представлении, оно с треском провалилось. В постановке Эссекса зрители увидели нечто бо́льшее, чем грубые нападки на главных соперников графа[955]. Они посчитали, что, введя в представление Отшельника, он хотел высмеять Бёрли (неудивительно, учитывая, что предыдущее представление первого министра во дворце Теобалдс содержало тот же образ). Протирающего штаны в конторе Секретаря посчитали Робертом Сесилом, а также заподозрили, что Солдат-бунтарь не кто иной, как вспыльчивый сэр Роджер Уильямс, который служил в подчинении у Эссекса во время осады Руана, но в глубине души метил в главные военные стратеги[956].
Из всех зрителей наименьшее впечатление представление произвело на ту, в чью честь оно было поставлено. По мере того как вечер подходил к концу, напряжение Елизаветы нарастало. Эссекс не только привлек все внимание зрителей к себе, но и, потратив баснословную сумму денег, поставил самое претенциозное и вычурное зрелище, какое ей только доводилось лицезреть. Вместо того чтобы создать впечатление, что он подавляет свои амбиции в знак уважения к королеве, граф добился прямо противоположного результата. Казалось, он показал свою истинную сущность придворного, который, лицемерно признаваясь в любви, клянясь в верности и преданности, любуется собой больше, чем королевой, а этого ее тщеславная натура стерпеть не могла.
Как только представление закончилось, Елизавета поднялась с места и громко пробормотала, что «если бы она знала, как много о ней будут говорить в этот вечер, то не пришла бы». После этого она направилась прямиком в свои покои[957]. Возможно, она бы разозлилась еще сильнее, если бы ей на глаза попалось еще одно замечание Бэкона, в котором тот напоминал графу, что «бессердечность королевы может укрепить ваши амбиции»[958].
За несколько недель до представления Эссекс описал Елизавету как сфинкса, чьи загадки он разгадать не может[959]. В отличие от отчима, чьи амбиции и бестактность в половой жизни королева в конце концов сумела простить, или преданного Кристофера Хэттона, который из-за своей любви и верности так и остался холостым, Эссекс до той минуты, когда ему пришлось опровергать обвинения в любовной связи с королевой, никогда по-настоящему ее не понимал[960].
С некоторого времени служение правителю-женщине стало создавать серьезные трудности в жизни Эссекса[961]. Бёрли в молодости никогда не скрывал сомнений, говоря Елизавете, что «повиновение Вашему Величеству во всем, что я внутренне не приемлю, должно быть крайне невыгодной службой». Однако в более позднем возрасте, тяжелобольной, мучающийся вопросами «что», «как» и «почему», и настолько глухой, что послам приходилось кричать, чтобы он мог их услышать, Бёрли решил спокойно дожить оставшиеся дни и наконец принял королеву такой, какой она была. Весной 1596 года он обратится к Роберту Сесилу со словами, которые станут квинтэссенцией его политических убеждений на склоне лет:
Пока мне позволяют выступать в роли советчика, в вопросах, в коих мое мнение не совпадает с мнением Ее Величества, я следую и всегда буду следовать избранному курсу. Я не изменю своего мнения на прямо противоположное, ибо это означало бы оскорбить Бога, которому поклоняюсь в первую очередь. Однако, находясь на службе у королевы, я буду повиноваться приказам Ее Величества, а не оспаривать их, ведь, если предположить, что она являет собой помазанника Божьего, воля Божья заключается в том, чтобы ее приказам повиновались[962].
Эссекс же был другим. Если на Елизавету не подействуют его просьбы или дифирамбы, он склонит ее к нужному решению уговорами и лестью или же заставит подчиниться своей воле[963]. Назойливому графу настолько важно было новое назначение с полным набором полномочий, которыми до этого обладал Уолсингем, что он начал забрасывать Елизавету стихотворениями и сонетами, некоторые из которых исполнял ее любимый лютнист Роберт Хейлз. Граф не мог удержаться от того, чтобы в завуалированном виде не высказать недовольство тем, что считал дурным обращением с собственной персоной, выставляя королеву жестокосердной и непостоянной, о чем свидетельствует следующее двустишие: «А коль закроет в душу свою дверцу / Навеки твердым станет твое сердце»[964].
Вскоре граф пошел еще дальше, заявив: «Если я когда-нибудь и окажу ей услугу, то лишь против ее воли»[965]. От безысходности он начал плести за ее спиной интриги, давая тайные указания сэру Генри Антону, которого, несмотря на тяжелое падение с лошади, снова назначили послом Англии во Франции. Граф пытался склонить королеву к тому, чтобы развязать военный конфликт. Хотя Елизавета дала Антону нужные наставления, которые в результате практически не пригодились (а именно выразить Генриху IV недовольство тем, что она помогает ему гораздо дольше, чем собиралась), Эссекс подстрекал его подтолкнуть королеву к действию, направив французам ложное сообщение о том, что ее истинное намерение состояло в заключении тайного одностороннего мира с Испанией. Играя с огнем, он даже сподвигнул Антона предупредить Генриха, что против оказания дальнейшей военной помощи французскому королю выступают скупой лорд-казначей и его сын[966].
Эти возмутительные поступки не остались незамеченными. Хотя Антон знал об отношениях Эссекса с королевой и его высоком положении в обществе и относился к нему с почтением, он поддерживал связь с Тайным советом через Бёрли и докладывал последнему обо всех ложных сведениях, которые сообщал от лица графа, даже если не всегда называл их точный источник[967].
Однако в то время самым серьезным оскорблением в глазах Елизаветы было то, что Эссекс пытался нажиться на дорогой постановке, распространяя лучшие отрывки из сценария среди своих друзей и поклонников, а также заказал свою портретную миниатюру Николасу Хиллиарду, попросив изобразить себя в турнирных доспехах. На портрете (вероятно, предполагалось, что менее известные художники создадут копии в натуральную величину и в половину натуральной величины, которые и будут распространяться) Эссекс стоит в доспехах с золотой филигранью, правая рука — на поясе, левая — на шлеме, лежащем на столе. На портупее, продетой в латную юбку, помещен impresa, или знак, бывший при нем в тот день, — бриллиант с девизом на латыни: Dum Formas Minuis («Придавая форму, уменьшаешь»), который характеризует процесс огранки алмазов и придания им формы ювелиром. На картине отчетливо видна перчатка, которую Елизавета дала графу в начале турнира в знак своей благосклонности. Она привязана к его плечу широкой лентой в знак того, что он преданный рыцарь королевы, независимо от того, хочет она этого или нет[968].
Больше всего Эссекс стремился еще раз продемонстрировать воинскую доблесть. Военное противостояние шло уже одиннадцатый год, и после практически двух лет относительного затишья вновь стало набирать обороты. В 1595 году Генрих IV открыто объявил войну Испании. В своем решении он был уверен, поскольку после удачной военной кампании с участием наемников-партизан под руководством Норриса, которых Елизавета позднее вывела с территории Бретани, большая часть последней вернулась под его контроль. Однако, несмотря на все старания, Генрих потерял контроль над Пикардией и Шампанью и не смог разгромить растянувшиеся вдоль границы дивизии Фландрской армии, которыми умело управлял новый командир Педро Энрикес де Асеведо, граф Фуэнтес. Начал Фуэнтес со штурма Дуллана, убив весь находившийся там гарнизон. Затем он повернул на восток и осадил стратегически важную крепость Камбре. Еще больше опасений вызывало то, что, согласно распространившимся слухам, место испанского генерал-губернатора Нидерландов займет Альбрехт, эрцгерцог Австрийский, который планировал широкомасштабное наступление на Кале, чтобы получить хотя бы частичный контроль над Ла-Маншем[969].
Тем временем Филипп переоборудовал свой флот. Летом 1595 года Елизавету одолевали опасения, что он готовит вторую Непобедимую армаду. На фоне этих обстоятельств Елизавета неохотно вынашивала новый план нападения. Она раз и навсегда отказалась от мысли, что наступательная военная кампания против какой-либо европейской страны отвечает ее интересам, и на этот раз ей хотелось увидеть альтернативный, более дешевый план военно-морской операции. Такой план и разработал Бёрли после консультаций с лорд-адмиралом Говардом и сэром Фрэнсисом Дрейком. В основе лежала идея Рэли ограничить ценные поставки Филиппа с дальних рубежей империи — Панамы или Кубы[970].
Эссекс этот план раскритиковал[971]