бы выбрать себе в жены. Далламу чудом удалось отвертеться[1225]. Но прежде, чем он смог вернуться домой, ему пришлось демонтировать орган и переместить его в любимое место отдыха Мехмеда — павильон на берегу Золотого Рога, известный как Жемчужный киоск[1226].
18 октября, за неделю до того, как Даллам закончил повторную сборку органа, «Гектор» покинул Стамбул и отправился в обратный путь[1227]. К ужасу Сафие, он уплыл без писем и приготовленных ею подарков для Елизаветы, включая платье из серебряной парчи, подходящую к нему пару рукавов, носовые платки с золотой вышивкой и корону с жемчугом и рубинами[1228]. Поддерживавший связь с главной горничной Сафие, венецианской еврейкой Эсперансой Мальчи, Лелло организовал поездку Пола Пиндара с Далламом и его помощниками в Грецию на турецком судне, а оттуда переправу на остров Закинф, где они могли нагнать «Гектора», чтобы доставить сообщения и подарки Сафие в Лондон[1229].
В середине мая 1600 года Пиндар наконец достиг Дувра. Когда он вручил дары королеве в Гринвичском дворце, она, как говорили, «очень хорошо» себя чувствовала и будто бы помолодела лет на двадцать. Передавали также, что «сегодня она хочет посмотреть, как француз делает трюки на веревке… Назавтра она приказала травить медведей, быка и обезьяну в ристалище. В среду у нее будут торжественные танцы»[1230].
Но что бы ни подняло настроение королевы, это были не дары Сафие. Елизавета едва на них взглянула. Когда угроза со стороны четвертой испанской Армады наконец миновала, она потеряла всякий интерес к перспективе открытия нового фронта в Средиземном море. Все больше времени и внимания требовало восстание Тирона. Давление со стороны лондонских купцов также в значительной степени ослабло после недавно пришедшей из Алеппо сенсационной новости о том, что флотилия голландских торговых судов, проигнорировав монополию португальцев на плавание в данном регионе, успешно обогнула мыс Доброй Надежды и причалила в Ост-Индии. Когда они вернулись и стало известно об астрономической ценности привезенных ими грузов, лондонские купцы забыли о Турции и быстро переключились на Азию[1231].
Это был еще один гвоздь в крышку гроба той военной стратегии, которую разрабатывали сначала Уолсингем, а потом и Рэли с Эссексом. После убийства в 1584 году Вильгельма Оранского все трое, каждый на свой манер, выступали за более агрессивную и более скоординированную стратегию борьбы с Испанией и католицизмом, которая могла бы изменить экономическое и торговое положение Англии в мире, но королева всегда вставала на пути у этих планов. Теперь же нужно было любой ценой победить Тирона, опередив отплытие пятой Армады Филиппа III в Южную Ирландию.
19Против воли королевы
Когда вслед за Лестером, Уолсингемом, Хэттоном и Хансдоном отошел в мир иной и Бёрли, Елизавета стала чаще испытывать приступы глубокой депрессии. Из-за тяжелого артрита, поразившего ее правую руку, и сильной зубной боли она не могла писать и вскоре была вынуждена прекратить переписку. Когда депрессия отступала, она давала волю свойственному ей сардоническому чувству юмора. Mortua sed non sepulta! («Мертва, но не погребена!») — горько восклицала она[1232].
Состояние королевы после смерти Бёрли произвело глубокое впечатление на Роберта Маркэма, кузена Джона Харингтона:
Стоит упомянуть о том, какие настроения царят при дворе… Если бы лорд-казначей прожил дольше, дела шли лучше. Он был нашим великим кормчим, все смотрели на него как на защитника. Ее Величество часто говорит о нем со слезами на глазах и отворачивается в сторону, едва о нем заходит речь. Более того, [она] даже запретила любое упоминание его имени на заседаниях Совета[1233].
О том же свидетельствуют и другие современники событий, в частности Роберт Сидни, племянник графа Лестера и младший брат Филипа Сидни, в письме Харингтону. Этот ветеран битвы при Зютфене совмещал обязанности королевского придворного со службой в Нидерландах в качестве губернатора Флиссингена, одного из так называемых «заложенных городов», которые голландцы передали Елизавете в качестве залога за предоставленные ею займы. «Я вижу королеву часто. Недавние события сломили ее, — констатирует он. — Из-за смерти Бёрли ее миловидное лицо часто орошается слезами. Она редко покидает свои покои, много размышляет в одиночестве и иногда пишет личные письма своим лучшим друзьям»[1234]. Когда-то Сидни надеялся, что Эссекс сможет повлиять на его продвижение по службе, он был разочарован, обнаружив, что граф не способен ему помочь. Должность, которую он занимал во Флиссингене, предполагала регулярную переписку с Бёрли и его сыном, и он воспользовался этим для того, чтобы наладить контакт с Робертом Сесилом. Когда Эссекс отплыл с армией в Ирландию, Сидни еще больше отдалился от него и его приверженцев, ставших предметом бурных спекуляций, преимущественно враждебного толка. «Королева недовольна. Сейчас у лорд-наместника [Эссекс] есть повод для радости, но впереди его ждут лишь неприятности, — пишет Маркэм и угрожающе добавляет: — У Эссекса есть друзья, есть и враги… но, когда у человека так много явных друзей и скрытых врагов, кто знает, какой конец ему уготован?»[1235]
Тем временем Елизавета не находила себе места из-за угрозы испанского вторжения в Южную Ирландию и неясных обстоятельств переговоров между Эссексом и Тироном у переправы Баллаклинч. Ее терзал вопрос: что в действительности Эссекс пообещал повстанцам в ходе этой встречи?
Нетерпение ее росло, и она приказала Эссексу немедленно выдвинуться на север в Ольстер и атаковать Тирона на его территории. В том же письме она решительно и недвусмысленно лишает его дарованного ранее права при необходимости назначать себе временного наместника и возвращаться ко двору за советом. «Нашею волей и желанием Мы приказываем вам, — пишет она грозным тоном, который напоминает ее укоризненное письмо к Лестеру, написанное после того, как тот принял должность наместника Нидерландов, — несмотря на временно дарованное Нами ранее разрешение… с этого мига ни при каких условиях не прибегать к этой привилегии»[1236].
Теперь, если Эссекс по какой-либо причине захотел бы оставить свой пост, он должен был сначала заручиться разрешением Елизаветы. Он мог покинуть Ирландию только после получения четких инструкций для своего заместителя, «без коего Мы, во исполнение Нашего желания, поручаем вам ни за что не покидать королевство, пользуясь разрешением, полученным ранее»[1237].
Девять недель спустя Эссекс этот приказ нарушил и спешно вернулся в Лондон. Полностью убежденный — и небезосновательно, ввиду того что ему было отказано разместить гарнизон в Лох-Фойле, — в том, что его недруги в Тайном совете планируют против него заговор, и чувствуя приближение неминуемой беды, он решил, что единственный способ обернуть ситуацию в свою пользу — явиться к королеве без доклада и лично изложить ей ситуацию.
Из-за своего эгоцентризма он был почти полностью отрезан от других членов Тайного совета и теперь расплачивался за неумение ладить с людьми и дорожить доверием своих единомышленников при дворе. Несмотря на свои сомнительные связи с фрейлинами, он не имел союзников даже среди женщин, имевших доступ в королевские покои, всецело полагаясь лишь на изменчивую благосклонность королевы. И хотя некогда Бёрли, Хэттон и Хансдон его поддерживали, со временем он настроил их против себя, как и тех, кто пришел им на смену, главным образом Сесила, Ноттингема и лорда Бакхёрста, которого королева назначила на пост лорд-казначея, прежде занимаемый Бёрли[1238].
В пятницу 28 сентября 1599 года незадолго до рассвета Эссекс добрался до Уайтхолла, пересек на лодке холодную туманную Темзу и направился в Ламбет. Там он воспользовался оставленными хозяевами лошадьми и на предельных скоростях поскакал в Нонсач, куда Елизавета приехала отдохнуть на несколько дней[1239]. По чистой случайности лорд Грей, злейший враг графа Саутгемптона, приближенного Эссекса, тоже находился в то утро в Ламбете. Грей отверг просьбу Эссекса позволить ему самому сообщить королеве о своем возвращении и поехал прямиком в Нонсач. Он прибыл во дворец около десяти утра, на пятнадцать минут раньше Эссекса. Этого оказалось достаточно, чтобы сообщить Сесилу о приближении Эссекса, но не для того, чтобы предупредить королеву и удвоить ее охрану[1240].
Елизавета, которая, по ее собственному признанию, «любила поспать подольше», только что проснулась. Она была еще не одета, ее служанки еще не успели нанести ей макияж, который бы скрыл ее морщины и возрастные пигментные пятна, остатки тонких седых волос, не спрятанных под париком, свисали ей на лицо — ни один мужчина не должен был застать ее в таком виде!
Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворвался Эссекс. Забрызганный грязью и покрытый потом после бешеной скачки из Ламбета, он бросился к ногам потрясенной королевы, поцеловал ей руку и принялся разглагольствовать. Елизавета не могла исключить того, что причиной подобного поведения был государственный переворот, и, вообразив, что люди графа одолели стражу и взяли под контроль дворец, сохранила самообладание и не поддалась панике. Ее слова, как сообщил придворный осведомитель Роберта Сидни, доставили Эссексу «огромное удовлетворение». Некоторое время спустя он вышел из опочивальни, чтобы привести себя в порядок, а перепуганные служанки принялись колдовать над внешностью королевы. Эссекс от всей души благодарил Бога за то, что, перенеся в Ирландии столько «хлопот и бурь», нашел на родине «блаженный покой»