[1407]. В понедельник примерно в три часа пополудни в зале заседаний Совета в Уайтхолле столпилось около восьмидесяти делегатов палаты общин. От их имени выступил спикер палаты, который, трижды подобострастно поклонившись Елизавете, начал свою благодарственную речь следующими словами: «Ваше Величество, дабы выразить Вам свою глубочайшую признательность, сегодня в этом зале собралась не десятая часть парламентариев, посланных с благодарностями от остальных, не пожелавших выразить их лично, но все парламентарии до единого… Любой из нас готов пасть ниц к ногам Вашего Величества»[1408].
На это Елизавета ответила речью, которая позднее будет названа ее биографами «Золотой речью». Текст ее выступления в изложении различных авторов значительно отличается. В отличие от речи в Тилбери, которая в разных источниках передается более-менее одинаково, «Золотая речь» дошла до нас по меньшей мере в семи кардинально различающихся редакциях, три из которых датируются XVII веком. Один из вариантов был напечатан в 1628 году в разгар конфликта между парламентом и Карлом I, связанного с «петицией о праве», и использовался парламентариями для обоснования того, что правитель должен считаться с требованиями парламента. Другой, предположительно, был обнаружен в 1642 году в кабинете Уильяма Делла, служившего в то время секретарем у архиепископа Лода[1409]. Наконец, третья версия этой речи — версия, представленная в Кэмденовых «Анналах». Однако она, хоть автор и представляет ее как подлинную стенографическую запись выступления королевы, от начала и до конца является его собственной выдумкой[1410].
Наилучшее представление о том, что произнесла королева на самом деле, нам может дать написанный ее рукой черновик[1411]. Елизавете он настолько понравился, что после выступления перед парламентариями она даже решила отправить его своему официальному типографу Роберту Баркеру, который вскоре напечатал его в виде листовок, украшенных королевским гербом[1412]. В пояснении к листовкам утверждалось, что речь была «записана неким Э. Б. настолько дословно, насколько сие представлялось возможным»[1413]. Однако это вряд ли что-то доказывает — в те времена печатники прибегали к подобным приемам весьма часто, а потому «некий Э. Б.», вполне вероятно, никогда не существовал. Единственным членом палаты общин с такими инициалами был Энтони Блэгрейв, малоизвестный землевладелец, выступавший представителем от Рединга[1414].
Это может показаться удивительным, и все же при чтении официально опубликованной версии «Золотой речи» первым в голову приходит совсем другой эпитет — «свинцовая». В отличие от речи в Тилбери, в которой Елизавета чуть ли не с самого начала перешла от королевского «Мы» к разговорному местоимению первого лица единственного числа, во время выступления перед парламентом она не позволяла себе этого почти до самого его окончания. Использованные ею выражения кажутся тяжеловесными, витиеватыми и старомодными. Свое выступление королева начала с того, что «для Нас в целом свете не существует заботы более стоящей, чем забота о чувствах Наших подданных и оберегание оных». «Мы уповаем на то, — продолжала Елизавета, — что в своих измышлениях в отношении Нашей персоны Наши подданные не допускают предположения, будто бы их благополучие никоим образом Нас не заботит, и помыслить не могут о том, что Мы совершаем что-либо во вред им, ведь именно их благо и ничто иное Мы в этом мире ценим превыше всего. И в то же время Мы не можем допустить, чтобы подданные Наши позабыли о том, что присуждение наград различного рода любому, кто деяниями своими показал себя достойным Нашего особого расположения, в полном соответствии с законом находится целиком и полностью в Наших королевских полномочиях». В дальнейшем ситуация исправляется, но лишь незначительно: Елизавета предупреждает своих слушателей, что им «не следует забивать свои головы напрасными фантазиями о том, что льстивый глянец сияющей славы королевского титула мог заставить Нас чрезмерно возвыситься над Нашими подданными и внушить Нам, будто любое деяние Наше законно и справедливо, невзирая на возможные последствия его. Как не следует и приписывать подобные фантазии Нам»[1415].
Наибольшую известность, однако, приобрела другая версия речи королевы. Этот текст принадлежит перу юного родича Фрэнсиса Бэкона по имени Хейуорд Тауншенд, представителя от Бишопс-Касл в графстве Шропшир. В пользу подлинности этого варианта говорит то, что Тауншенд владел приемами стенографирования и потому мог быстро делать заметки[1416], а также то, что он принимал самое живое участие в парламентских дебатах о монополиях[1417]. Кроме того, мы почти со стопроцентной уверенностью можем утверждать, что в тот день, когда королева произносила эту речь, Тауншенд присутствовал в Уайтхолле вместе с другими членами палаты общин. В его версии Елизавета с самого начала обращалась к своей аудитории, используя местоимение первого лица единственного числа, и, будто бы не осознавая, что абсолютное большинство англичан до сих пор борется с разрушительными последствиями неурожаев, бедности, эпидемий и повышения цен, сильнее, чем когда-либо, подчеркивала, что все ее подданные выказывают в отношении ее любовь и безусловную поддержку:
Я уверяю вас, что ни один другой монарх не любит своих подданных столь же сильно, сколь Я, и не сумел бы доказать, что любовь его сильнее Моей. Для Меня нет и не будет такой драгоценности, сколь бы дорога она ни была, которую Я ценила бы выше, чем вашу любовь ко Мне, ибо эту любовь Я ставлю превыше величайшего из сокровищ. И пускай за годы Моего правления Господь помог Мне достичь многих высот, истинным триумфом своей короны Я считаю одно: вашу любовь ко Мне. И подлинную радость в этой жизни Мне доставляет не то, что волею Господа Я стала королевой, а то, что люди, которыми Я правила, благодарны Мне за Мое правление[1418].
Во всех известных вариантах речи, не исключая и версию Тауншенда, Елизавета настаивает на том, что никогда не пыталась силой отобрать у своих подданных что-либо из им принадлежащего и не угнетала свой народ:
Что же касается Меня, должна сказать, что никогда в жизни Я не проявляла ни жадности, ни ненасытности, ни уж тем более расточительности. Мои мысли никогда не были заняты земными благами, ибо лишь одно благо было ценно для Меня — благо Моих подданных. Все, что было даровано Мне вами, я не прячу для Себя одной, но принимаю и использую, чтобы одарить вас в ответ. Все, что принадлежит Мне, принадлежит также и вам, и со всем этим Я готова расстаться, ежели таковой окажется цена вашего благополучия[1419].
Королева потратила немало сил на то, чтобы убедить парламентариев: коварные монополисты ввели ее в заблуждение и, словно шарлатаны, прикидывающиеся врачами и покрывающие поддельные пилюли сахаром, смогли убедить ее, что дарование им привилегий, несмотря на явный привкус горечи, в конечном итоге принесет ее стране пользу и поможет излечить ее от болезней, так жестоко терзающих ее. Ответственность за этот обман королева недвусмысленно возлагала на тайных советников[1420].
Как и все монархи XVI века, Елизавета стремилась защитить свои полномочия от посягательств выборных органов правления, и в «Золотой речи» она вновь подчеркнула, что власть была дарована ей Богом: «Перед Моим взором всегда стояла картина Страшного суда, и Я всегда старалась править с оглядкой на то, что однажды Мне придется держать ответ за все Мои деяния перед Высшим судией». К выступлению против монополистов, по словам Елизаветы, ее подтолкнул «голос совести», за пробуждение которого она льстиво, хотя и явно неискренне, благодарила членов палаты общин, уберегших ее от «допущения промаха, вызванного лишь недостатком правдивой информации»[1421].
Изложенная Тауншендом речь завершается на патриотической ноте: «На Моем месте никогда не будет другой королевы, которая заботилась бы о благополучии этой страны и подданных короны более ревностно, нежели делала это Я, или была бы готова рискнуть собственной безопасностью и даже собственной жизнью ради безопасности и жизни других так же безоговорочно, как готова была на это Я. Ибо Я не желала бы оставаться на этом свете и на этом троне ни единого лишнего дня, если Мои жизнь и правление перестанут быть вам во благо».
В этой речи звучат и некоторые отголоски выступления в Тилбери:
И если бы Мне вздумалось приписать что-либо из Моих достижений лишь Себе и Своей женской слабости, Я была бы недостойна этой жизни и всех тех благ, коими Господь одарил Меня, и прежде всего — Моего храброго сердца, которое ни разу еще не дрогнуло ни перед внешним, ни перед внутренним врагом. Этой речью Я, призывая всех вас в свидетели, хочу выразить Мою искреннюю благодарность Богу и не пытаюсь приписать Себе никаких заслуг… И упаси Меня Господь когда-нибудь заговорить о Моем личном триумфе[1422].
Была ли речь королевы такой на самом деле или Тауншенд записал то, какой, по его мнению, она должна была быть? Найти ответ нам может помочь спикер Кроук. На следующий день после выступления Елизаветы, когда члены палаты общин вернулись в парламент с отчетом о прошедшей встрече, Кроук кратко пересказал содержание этого выступления тем, кто не мог присутствовать на аудиенции с королевой ли