Альбрехт сам признался в своем «недостатке», стоило только Филиппу объявить о том, что Испания поддерживает решение инфанты претендовать на английский престол[1489]. Направлявшие все силы на сдерживание армии Морица Оранского, ни Альбрехт, ни Изабелла не были готовы к новой борьбе. Они хотели извлечь выгоду из своего нынешнего статуса независимых монархов, в то время как испанский Государственный совет настаивал на том, чтобы Изабелла стала новой королевой Англии, а Нидерланды вернулись в прямое подчинение Испании. Альбрехт же стремился к сближению с Яковом, который мог повлиять на решение нидерландского вопроса и обеспечить его собственную безопасность в Брюсселе[1490].
В Вальядолиде, где постепенно обосновывался двор Филиппа III, мнения в Государственном совете начали расходиться. Одни ратовали за поддержку Изабеллы, другие предлагали завоевать расположение Якова путем подкупа. Он не идеальный претендент, но, возможно, эрцгерцогу стоит отправить посланника в Эдинбург для переговоров. Это, по крайней мере, приведет Елизавету в бешенство[1491]. Если все пройдет хорошо, посланник будет заменен послом, и дипломатические отношения будут восстановлены. Один из советников предположил, что в обмен на поддержку Испании Яков мог бы отправить своего сына принца Генри учиться в Вальядолид. Неприятный сам по себе союз Англии и Шотландии мог оказаться приемлемым при условии, что управлялся бы монархом, находящимся в «заложниках» у Испании[1492].
После возможной победы испанцев в Ирландии и неудачного похода Агилы Филипп чувствовал, что не может позволить еще одному еретику взойти на трон Елизаветы. Его горячо поддерживал граф Оливарес, бывший посол Филиппа II у папы Сикста V, недавно вернувшийся в Испанию с должности вице-короля Неаполя. Заняв место в Государственном совете, Оливарес начал выступать за то, чтобы помешать Англии и Шотландии объединиться под властью протестантского короля, то есть Якова. Хорошо, если взятками удастся заставить его действовать в интересах Испании. Лучшим же решением, по мнению Оливареса, стал бы совместный с французами и папой римским выбор претендента-католика, которого затем можно навязать силой. Однако сделать это нужно так, чтобы Испания не потеряла своего лица, отказавшись поддерживать кандидатуру инфанты. Кроме того, нужно было торопиться, так как Генрих IV грозился захватить Франш-Конте и таким образом перекрыть один из главных участков так называемой испанской дороги, пролегавшей через Альпы и старые бургундские владения, по которой испанские войска направлялись защищать Южные Нидерланды от армии Морица Оранского[1493].
Филипп был искренне изумлен прибывшим в Вальядолид вестям о подавлении восстания Тирона в Ирландии и провале пятой Армады. Потеряв надежду на подкрепление, Агила был вынужден сдаться. Елизавета вздохнула с облегчением и сразу же надиктовала нежное письмо Маунтджою, поблагодарив за доблестную службу[1494]: «Благодарю за Ваше усердие, борьба была нелегкой. Восхищаюсь Вами и ценю Вас»[1495]. Так Елизавета намекнула на то, что она навсегда оставила в прошлом свои подозрения относительно его связи с Эссексом.
Маунтджой так спешил избавиться от испанцев, что даже позволил им покинуть Кинсейл со всеми воинскими почестями[1496]. Ветер не был попутным и препятствовал возвращению испанцев на родину: последние из них смогли уплыть только через несколько недель. Проведя больше года в лесах, Тирон стремился как можно быстрее попасть в Ольстер. К лету 1602 года его родственники и офицеры пребывали в отчаянии и согласились принять условия королевы. Под чутким руководством Маунтджоя Елизавета приняла повиновение восставших полководцев, которые по очереди присягнули ей как «единственной истинной и абсолютной повелительнице Ирландии, каждой ее части и ирландского народа» и получили обратно свои земли[1497].
Знаток партизанской войны, Тирон сумел продержаться до самого конца. Елизавета заявила, что не помилует мятежника, который стоил ей стольких жизней и на подавление восстания которого ей пришлось потратить почти 2 млн фунтов. В конце 1602 года Тирон предложил переговоры, но она наотрез отказалась, требуя его безоговорочной капитуляции. Ее решение застало Маунтджоя врасплох. Теперь, отчаянно нуждаясь в людях и боеприпасах, он принужден был заниматься дипломатией. Маунтджой сообщил Тирону, что продолжит ходатайствовать перед королевой от его имени, но «перережет ему горло при первой возможности»[1498].
Сесил считал, что патовая ситуация в Ирландии недопустима. Волнения в Манстере, Ленстере и Коннахте стихли. Но, пока Ольстер находился во власти Маунтджоя, сохранялась угроза возвращения Тирона, способного снова раздуть тлеющие угли восстания[1499].
Весной и летом 1602 года Елизавета жила в напряженном графике, пытаясь доказать миру, что у нее все еще много энергии. Она посетила майские празднества в Ричмонде, а затем все лето наносила визиты, посетив дома двадцати приближенных в радиусе пятидесяти километров от Лондона. К одним она приезжала отобедать, у других останавливалась на ночь. Она дважды обедала в Ламбете с архиепископом Уитгифтом. В Элтеме в Кенте она провела день-два в обществе сэра Джона Стэнхоупа, протеже Сесила и опытного льстеца. Три дня ее по-царски развлекал Эгертон в Харефилде, своем поместье на границе Мидлсекса и Бакингемшира[1500].
Затем она прибыла в Оутлендс, где устроила шикарный прием для послов. Среди них был и новый французский посол Кристоф де Арле, граф де Бомон с женой, богатой наследницей Анной Рабо[1501]. В письме к Кэрью Сесил радуется: «Благословенный Боже, я не видел Ее Величество в такой отменной форме добрую дюжину лет!»[1502] Граф Вустер старательно поддерживал видимость хорошего самочувствия Елизаветы. Он говорил: «Люди при дворе веселятся, устраивая танцы в покоях, что доставляет удовольствие Ее Величеству. Больше всего ей нравится ирландская музыка, но зимой, думаю, будет более уместна “Колыбельная” мистера Бёрда»[1503].
Однако вскоре после Рождества поползли слухи о том, что Елизавета, которая правила Англией уже сорок четыре года и которой исполнилось семьдесят лет, серьезно больна. В течение нескольких месяцев разговоры о плохом самочувствии королевы в дипломатических кругах не утихали. Одни утверждали, что у нее была «болезнь груди» и «она долго не протянет», другие — что она «очень плоха», третьи — что в Англии уже объявили о ее смерти, и наконец — что она «была тяжело больна», но смогла полностью восстановиться[1504].
Какое-то время ей удавалось скрывать плохое самочувствие. Когда в воскресенье 6 февраля 1603 года она принимала в Ричмонде венецианского посла Джованни Скарамелли, он был убежден, что она пребывает в добром здравии. Отчасти она смогла добиться этого, очаровав Скарамелли беглым итальянским, отчасти его внимание было отвлечено пышным нарядом королевы. Перед дожем и сенатом Скарамелли восторженно расписывал ее серебристо-белое платье из тафты, расшитое золотом, тщательно продуманный головной убор с жемчужинами размером с маленькие груши, необычайный парик красного цвета, крупные бриллианты, еще более крупные рубины и изысканные жемчужные браслеты[1505].
Но Джон Харингтон и другие приближенные знали горькую правду. Увидев королеву через два дня после Рождества, Харингтон заметил значительное ухудшение ее самочувствия. В письме к любимой жене Мэри, которую он называл «милая Мэлл», он замечает, что Элизабет пребывает «в жалком состоянии». Она мало ела, и иногда ей не хватало сил поднести золотую ложку к губам. Королева попросила Харингтона зачитать то, что он писал на тот момент, и он начал читать стихи, которые могли бы ее рассмешить, но она резко ответила, что подобное ей «больше не в радость».
Хуже всего, что она стала страдать от потери памяти. Королева иногда посылала за людьми, а потом в гневе их прогоняла. «Но кто же, — грустно размышлял Харингтон, — осмелится сказать: “Вы, должно быть, забыли…”»[1506]
Смертельным ударом для королевы явилась кончина Кейт Кэри, графини Ноттингемской, служившей ей верой и правдой больше сорока лет и ставшей ее самой близкой подругой. Доподлинно об их отношениях с королевой ничего не известно: семейные записи Кейт были утеряны. Но, узнав о ее смерти, Елизавета впала в глубокую «меланхолию». Королева жаловалась на боли в голове, ломоту в костях и постоянный холод в ногах, так что никто из ее тайных советников, за исключением Сесила, не осмеливался даже подойти к ней[1507].
Кейт скончалась в своем лондонском доме в конце февраля[1508]. Ей было не больше пятидесяти семи лет[1509]. Ее младший брат Роберт утверждал, что не видел королеву такой подавленной со времен казни Марии Стюарт. «Робин, мне очень плохо», — сказала королева в ответ на его полный заботы вопрос. Ей было очень грустно и тяжело на сердце, и, сказав это, она издала «сорок или пятьдесят громких вздохов», вызвав у Роберта Кэри немалую тревогу