ЧУЖАЯ ИГРА
Вываливаюсь из транса усталый и изможденный. Змей, похоже, тоже утомился. Вытягивается на земле и дышит как собака. Только языка на сторону не хватает. Паола — мордашка испуганная, но мужественно продолжает снимать. Даю отбой. Устало щелкаю тумблерами, выключая аппаратуру, тащусь к холодильнику за кока-колой. Змей постепенно приходит в себя. Предлагаю ему пластиковую двухлитровую бутулку. Он ловко обхватывает ее хвостом, скусывает пробку, опрокидывает над пастью и сдавливает. Две секунды — и бутылка пуста. Пристально изучает этикетку.
— Сейчас уже не делают настоящей колы, — сообщает он. — Настоящая кола кончилась лет сорок назад по времени Земли. Эта бурда — одно название.
— Мужчины, ужинать будете? — интересуется Паола. Вопросительно смотрю на Змея. Змей кивает.
— Будем, — отвечаю я.
— А что желает гость?
— Молочного поросенка, — сообщает Змей. — Можно жареного, — добавляет он к облегчению хозяйки.
Паола выскакивает из-за двери в спортивном костюме и начинает бегать кругами вокруг полукапсулы.
— Через две минуты ужин будет готов, — говорю я. — Вы теперь знаете, что я имел в виду под призраком глаза. Вас это устраивает?
— Вполне, — отвечает Змей к моему удивлению. — Вы выполнили условие сделки. Теперь обучите меня заклинаниям вызова призрака.
— Обучить просто. Но шлем сделан под мою голову, а аппаратура громоздка и неудобна. Лучше я изготовлю шлем специально для вас. Это займет дня два-три.
— А этот шлем?
— Этот свое отслужил. Место ему — на свалке. Хотите — можете забрать. Иначе я его выброшу.
— Вы честный партнер, Богдан. С вами приятно иметь дело. Не хотите занять трон Хаоса?
— Спасибо за предложение, но не хочу.
— Почему-то я так и подумал, — совсем не удивился Змей.
Крайне довольные друг другом, приступаем к ужину. Змей заканчивает первым. Раскрывает пасть пошире и заглатывает поросенка целиком. Вот и весь ужин.
ПЛОЩАДКА ДЛЯ ИГР
Со шлемом для Змея провозились два с половиной дня. В основном, с дизайном органов управления и застежками шлема. Ведь кончик хвоста — единственный «палец», доступный Змею. Но все трудности были преодолены, клиент остался доволен. Когда шлем в работе, голограмма занимает место глаза в пустой глазнице. Не знаю, есть ли в этом смысл.
Но Змей в шлеме хоккеиста — незабываемое зрелище.
Когда Змей удалился, Паола разложила перед собой колоду, собралась похвастаться перед всеми знакомыми, а я завалился спать.
Зря Гилва боялась, что я разрушу мир. Моя имитация глаза — это что-то вроде сигареты с травкой. Слабый наркотик для Змея, действующий недолго и почти не опасный для окружающих. Конечно, это усиление Хаоса. Но оно лишь компенсирует усиление Лабиринта, вызванное мной. Мерлин со мной согласился, и Рэндом вынужден был нам поверить. Паола прокрутила им видеозапись Посвящения. Я был поражен.
Я думал, Змей был неподвижен. Ха! Впрочем, голова и на самом деле неподвижна. Абсолютно. Но тело — оно свивалось кольцами, двойными, тройными, восьмерками, распрямлялось, извивалось мягкими, текучими треугольниками, переходящими в квадраты, завязывалось узлами и шло синусоидой. Непрерывное, безостановочное текучее движение. Танец голодного Каа из «Книги джунглей».
Я понял смысл происходящего. Это тени тех букв, которые я видел в Логрусе-Лабиринте. Конечно, надо знать, что стоит за этими петлями, но если знать, просматривая запись раз за разом, можно прочитать и понять сообщение.
А впрочем, плевать.
После ухода гостей приступаю к главному. Сажусь за компьютер, набираю в окне консоли команду: «Истинный Терминал». Пальцы трясутся. Путаясь в кнопках, набираю пароль: «сакура». Ничего не изменилось, только на экране зажглось маленькое сообщение: «Установлен контакт со внешней информационной сетью». Распахиваю это окно во весь экран и вхожу в БВИ — Большой Всепланетный Информаторий. Первым делом смотрю на дату — все правильно, я здесь год кантуюсь. Запрашиваю материалы по Горгулье и по ведомству Бадера. Информация ДСП. Требуется указать допуск. Ввожу свой допуск. Компьютер сообщает, что мой допуск анулирован. Ввожу допуск Бадера. Я знаю его допуск, он знает мой. Так проще работать. Допуск Бадера действует. Вызываю свое личное дело, лезу в самый конец. Так и есть… А что еще я ожидал увидеть?..
Верчусь на вращающемся кресле и обдумываю ситуацию. Для разговора с Дворкиным мало информации. В рай не верю. Где же я?
Камилл! Я знал его — там. ПБЖ — пока был жив.
Выясняю у БВИ его код связи и делаю вызов. Комп долго не отвечает.
— Бадер? Я думал, вы на Кантанте. Неужели на Земле нет нормального видеофона? Я вас не вижу.
— Это не Бадер. Это Богдан. Видео сейчас налажу, — закрываю глаза, усилием воли создаю телекамеру над верхним срезом экрана монитора.
— Теперь вижу вас, Богдан Борисович. Странно, год назад прошел слух, что вы погибли на Горгулье.
— Пропал без вести при погружении в атмосферу, — уточняю я. — Кстати, вам привет от сфинкса.
На лице Камилла появляется легкая улыбка.
— Вы где, Богдан? Снаружи, или еще внутри?
— Внутри чего? Впрочем, неважно. Я как раз и хотел узнать, где я? Или, где находится Эмбер, что то же самое.
— Тогда вы связались со мной вовремя. Эмбер находится внутри массачусетской машины. Где находится машина, вы, надеюсь, догадались?
— То есть… Камилл, вы хотите сказать, что массачусетская машина снова функционирует?
— Да. И периодически обновляет свои компоненты. Наращивает память, заменяет процессорные блоки. Старушка не отстает от жизни. В мое время из-за нехватки мощности процессоров там творились жуткие вещи со временем.
— Вы хотите сказать…
— Да. Я хочу сказать, что Эмбер и Хаос — это виртуальная реальность. Только в виртуальной реальности могут твориться чудеса. Неужели это так трудно понять?
— А я кто?
— Процесс, поддерживаемый одним из серверов массачусетской машины.
— А вы?
— Я? Мне казалось, это всем известно. Киборг. Один из тринадцати. Последний… Результат и жертва непродуманного эксперимента.
— А какая связь между массачусетской машиной и вами?
— Наконец-то, Богдан, вы начинаете задавать осмысленные вопросы. Мой нынешний облик возник в результате желания отделиться от массачусетской машины. Вернуться в реальный мир, так сказать. Вот об этом я и должен вас предупредить, Богдан. Не увлекайтесь всемогуществом. Оставайтесь человеком. Одну-две мелочи можете добавить, но не превращайте себя в придаток механизма.
— Так вы были в Эмбере, а потом вышли наружу???
— Да. Мы были в виртуальной реальности Эмбера, сконструировали себе тела, киберы в подземных мастерских массачусетского комплекса их изготовили, мы переписались в них и отделились от комплекса. Тогда это казалось хорошей идеей.
— Обалдеть…
— Извините, Богдан, сейчас меня ждут люди. Когда у вас созреют новые вопросы, свяжитесь со мной. Мы совершили множество ошибок. Надеюсь, помогу вам избежать их. Конец связи.
Долго, без всяких мыслей смотрю в синеву опустевшего экрана.
Я — не человек. Человек я погиб. Я — слепок памяти погибшего. Перед каждым погружением снимается полная мнемокопия, чтобы — в случае чего — объяснить пускающему слюни тридцатилетнему идиоту, кто он такой, и в какой руке ложку держат. Да, бывают в нашей работе случаи… А кто-то взял мою мнемокопию — и раскрутил в компьютере. Не слышал, чтоб такое хотя бы в принципе было возможно. Считать из мозга мнемокопию, наложить на этот же мозг — это да, но полностью дешифрировать — о таком не слышал. Велись такие работы в Новосибирском Институте Биологического Кодирования. Как раз в две тысячи сто пятидесятых годах, когда и случился казус чертовой дюжины, но со смертью академика honoris causa Валерио Каспаро все разговоры затихли.
Я — призрак, привидение. Бесплотное и… И Паола — тоже привидение? Такая теплая, живая, ласковая… Над этим стоит подумать.
По-прежнему не могу связаться с Дворкиным. Шестой день работаю за Истинным Терминалом. Интересно, что Истинным Терминалом становится любой, с которого отдан соответствующий приказ, и подтвержден паролем. Изучаю массачусетскую машину. Термин «машина» давно устарел. Это необъятный комплекс, скромный на поверхности, но простирающийся на сотни метров под землей. Кто-то перевел его на полное самообеспечение. Автоматические заводы, горнопроходческий комплекс, перерабатывающий сектор, мастерские и лаборатории, киберы всех профилей и все прочее… Территориально он сейчас не развивается, но постоянно модернизируется. Старается держаться на уровне, на самом гребне волны научно-технического прогресса. И ни одного человека.
Дворкин был прав, когда говорил, что это самое сложное кибернетическое устройство в истории человечества. Компьютеры все время увеличивали мощность, одновременно уменьшаясь в размерах. Нет, не так. В размерах они уменьшались, пока не достигли оптимальных параметров. Чтоб было что в руку взять, чтоб в глубине кармана не затерялся. Никто уже не помнит, что когда-то они занимали целое помещение. Исключения — БВИ и КРИ. Но даже там почти весь объем занят вспомогательной аппаратурой. Большой Всепланетный Информаторий обслуживает миллионы каналов связи, там колоссальное дублирование, защита от всего на свете, вплоть до падения астероида. Коллектор Рассеянной Информации… ну, он просто слегка морально устарел. Свои функции выполняет, к тому же, часто работает в связке с БВИ. Ни одно из этих устройств и в подметки не годится массачусетской машине в ее современном облике.
Паола приносит кофе, бутерброды и пирожки собственного изготовления.
— Богдан, я боюсь того, что ты сейчас делаешь.
— А что я делаю?
Она кивает на экран.
— Есть вещи, которых лучше не знать.
— Глупышка, — усаживаю ее на колени. — Именно там, — настоящий мир. Там я родился! Ты боишься мира, в котором я родился?
— Боюсь. Я родилась здесь. Я тебя потерять боюсь!
— Вот это напрасно!
— Чертова дюжина.
— Что — чертова дюжина?
— Где они сейчас?
— Самоуни…
— ТАМ самоуничтожились. Были здесь, вышли ТУДА и самоуничтожились.
— Они допустили ошибку. Мне Камилл сказал. Он специально меня предупредил.
— В чем ошибка?
— Я еще не знаю подробностей. Они увлеклись техникой, перестали быть людьми.
— Кофе остыл.
— Неважно, — выпиваю залпом чашечку, сую в рот пирожок. — Вы вававы во я вавол!
Паола улыбается и взъерошивает мне волосы.
— Ты посмотри, что я нашел! — на экране возникает гора Колвир, вид сверху. Километров этак с пятидесяти. Увеличиваю изображение, пока весь экран не занимает порт Эмбера. Видны корабли, если присмотреться, видны даже крошечные фигурки людей. Еще увеличиваю изображение. Теперь видно, что люди делают. Сдвигаю картинку, пока не получаю в кадре базар. Отмечаю курсором фигурку старого морского волка. Рядом с ней возникают колонки букв и цифр.
— Во всем этом я еще не разобрался, но тут вот — текущие координаты. Смотри, что сейчас будет! — редактирую одну из цифр. Моряк исчезает.
— Что ты с ним сделал?!!
— Вот он! — перевожу курсор в другой угол экрана. Морской волк в недоумении оглядывается и вертится на месте. Зачем-то снимает шляпу, бьет по ней кулаком, нахлобучивает на голову и направляется к ближайшему трактиру. — Понимаешь, отсюда можно все отражения увидеть, всеми людьми управлять.
— Не надо ТАК управлять людьми.
— Да я еще не умею. Тут одни инструкции десять лет читать надо.
— Я не об этом.
— Конечно, не об этом. Но ты поняла, что это не настоящий мир? Мой мир — настоящий! А этот — вроде компьютерной игры.
— Я родилась В ЭТОМ мире, — звенящим от слез голосом говорит Паола.
— А я родился вот тут, — вывожу на экран вид родного городка, снимок со спутника. Интересно — с большой высоты даже чем-то на Эмбер похоже. Паола смаргивает слезы и жадно смотрит на экран. Увеличиваю изображение и ищу знакомые детали. Городок сильно изменился. Усох на севере, но разросся на юго-востоке. С нашей улицы исчезла половина домов. Вместо них — зелень. Мой дом тоже исчез. Грустно. Теперь я бездомная зверюшка. Негде приклонить колени у родного порога.
— Где твой дом?
— Нету моего дома. Был, да весь вышел… Возвращение блудного сына не состоится по техническим причинам.
Нашел себя. Посмотрел, чем занимаюсь. Сверху, сзади, сбоку… Очень похоже. Понял, почему я бессмертный. Мой файл закрыт на уничтожение. Закрыт на запись. Открыт только на чтение и дозапись. Файлы эмберитов открыты на редактирование и уничтожение. Вообще, здесь очень сложная иерархия. Когда я, силой воображения, создаю новое отражение, там нет людей. Точнее, образы людей, которые я вижу, не подкреплены индивидуальными файлами. Это фон, генерируемый эмулирующей программой. Ушел я, исчезли люди. Компьютер старается минимизировать количество обрабатываемой информации. Чем больше времени кто-то из эмберитов проводит в отражении, тем «реальнее» оно становится. Начинает жить своей жизнью. Не сворачивается в архивный файл, если эмберит оттуда уходит. Человек из отражения, которому я уделил внимание, заговорил, например, выделяется из фона, на него заводится файл. На первом этапе этот файл поддерживается общей эмулирующей программой, но если эмберит постоянно контактирует с данным человеком, его личность выделяется в отдельный процесс. Можно сказать, произошло рождение человека. Эмбериты давно заметили, что если кто-то из них долго живет в отражении, отражение расцветает, набирает силу и мощь.
Серверы массачусетской машины могут поддерживать множество отражений, но не бесконечное количество. Поэтому постоянно пытаются склеить, объединить повторяющиеся элементы, отправить в архив неиспользуемые. Поэтому путь через отражения через некоторое время рассасывается. Поэтому эмбериты могут найти в отражениях друг друга. Но путь через отражения, которым постоянно пользуются, со временем обретает стабильность.
Я разобрался и с фокусами времени. Время замедляется, если у системы не хватает вычислительных ресурсов на поддержание какого-то элемента. Например, если в удаленном отражении, обслуживаемом всего одним сервером, скопилось слишком много эмберитов. Разумеется, через некоторое время система выделит для этого сектора дополнительные ресурсы, и течение времени более-менее стабилизируется. Но — не совсем. Так как замедление течения времени уже станет особенностью этого отражения.
Итак, что лежит в фундаменте этого мира, выяснил. Вопрос два. Что могу я в нем?
Вызываю на экран список Посвященных двух высших рангов. Сортирую по рейтингу. В верхней строчке таблицы — я. Дворкина почему-то нет. Странно это. Ищу Паолу, по ее индексу нахожу ее текущие координаты, ввожу. Вот она передо мной, на экране. Забралась с ногами в кресло, читает книгу. Только страницы переворачивает. Долистала до конца, минуту неподвижно сидела, тупо глядя в стенку, потом с яростью запустила в эту стенку книгой. В глазах блестят слезы. Делаю наплыв, смотрю, что за книга. Хемингуэй. «Прощай, оружие» и «Фиеста». Бедный старик Хем! Я мог бы уйти в отражения и вернуть к жизни Катрин. Мог бы помочь Джейку Барнсу. Наверное, могу сделать это прямо отсюда, не сходя с места. Дам команду: Создать отражение по роману Хемингуэя «Прощай, оружие». Компьютеры просканируют роман, заведут файлы на героев. Включится в работу эмулирующая программа. Заполняя лакуны, проштудирует хроники и мемуары, энциклопедии и справочники, восстанавливая историческую и художественную правду. Потом я дам команду: Коррекция. Катрин осталась жива. И она останется жива.
Кто я в этом мире? Господь Бог? На фига мне это надо?
ИГРА В ВЫСШЕЙ ЛИГЕ
Остался вопрос: Кому понадобился этот мир? Но это чуть позднее. Сейчас тренируюсь им управлять. С чего бы начать?
Просматриваю статистику по файлам знакомых. Файл Гилвы удлинился совсем на чуть. К чему бы это?
Смотрю на текущие координаты Гилвы. Вызываю на экран это место. Полная темнота. Может, так нужно, а может, Гилва вляпалась в… Тс-с! Ученику на Всемогущего стыдно ругаться как матросу… Два матроса лежат как два матраса… Откуда это?
Мурлыкая про матросов и матрасы, записываю координаты на бумажку, потом меняю на координаты моего необитаемого острова с одинокой кокосовой пальмой.
Гилва вляпалась… Упакована в кандалы и цепи. На глазах — повязка. Разогреваю спикарт и сам перемещаюсь на остров.
— Гилва, извини пожалуйста, я тебе не помешал?
— У-вувуву-у-уву. — У нее, оказывается, еще кляп во рту. Это лишнее. Лишнее надо убрать.
— Нет, на этот раз не помешал, — сообщает Гилва. — Хотя, мог бы на несколько часов пораньше. Но все равно — спасибо.
Ага, если не помешал, значит кандалы тоже лишние. Чем я не скульптор? Скульпторы так всегда делают. Берут камень, и удаляют все лишнее. Вхожу сознанием в спикарт, заворачиваю Гилву в кокон из силовых линий и резко сдвигаю на пару метров. Цепи падают на песок. Гилва в костюме Евы — тоже. Мне не впервой раздевать девушек таким способом. Но впервые девушка довольна. И это радует.
Гилва жмурится от солнца, растирает руки-ноги. Тянет из воздуха и надевает темные очки с зеркальными стеклами в пол-лица. Сбрасываю одежду — до плавок — и ложусь на песок. Он теплый, ласковый.
— Что Паола делает?
— Читает. Хемингуэя. Прочитает книжку — и шарах в стену. А мне говорит — такой писатель! Такой писатель…
— Трудно было меня вытаскивать?
— Нет, совсем просто.
Гилва даже привстает с песка и удивленно оглядывается на меня.
— А что? Должно было быть трудно? — интересуюсь я.
— Лучшие колдуны. Лучшие охранные заклинания. Одни шарики Мондора чего стоят — ты о них в «Хрониках» читал.
— Я не знал. Не посмотрел. Я тебя через Истинный Терминал вытащил. А он крутой такой…
— Круче спикарта?
— Не сравнить.
— Значит, сбылась твоя заветная мечта.
— Нет. Терминал — это только путь к мечте.
— Как он хоть выглядит?
— Как обычный компьютерный терминал. Но может абсолютно все. Только многие вещи в сто раз легче руками сделать, чем через него. А если ошибешься — похороны за свой счет. По пятой категории.
— Это как?
— Это когда венки несет сам покойный.
— Типун тебе на язык, — Гилва переворачивается на спину, мечтательно смотрит в голубое небо. По усталому лицу бродит идиотская улыбка. Точь-в-точь как по моему. Изо всех сил делаем вид, будто ничего не произошло. Будто только вчера последний раз виделись. Из души уходит боль утраты. Вновь становлюсь самим собой.
— А можешь в мое узилище записку отправить?
— Почему — нет? Я координаты записал. Вдруг ты назад захочешь.
Опять улыбаемся, вспоминая подземелья Бенедикта. Гилва уже достала из воздуха маленький столик, строчит записку. Посмотрела на пальму, на меня, скомкала лист, начала новую.
— Переправь это и цепи назад.
— Прочитать можно?
— Читай.
Читаю. «Милые ребята! Простите, что вынуждена пропустить церемонию, но Учителю очень не нравится, когда я кого-то убиваю. А без этого, боюсь, не обошлось бы. Не обижайтесь на меня. Если что — ищите по картам. Ваша Гилва».
— Что за Учитель и что за церемония? — лениво спрашиваю я, материализуя перед собой Терминал и переправляя цепи и записку в темноту тюремной камеры.
— Учитель — ты, а церемония — мои похороны.
— А-а… ЧТО???
— Через четверть часа по местному. Хочешь — посмотрим.
Подстраиваю Терминал, и смотрим документальный фильм «Побег из замка Иф». Легкая паника по поводу исчезновения заключенной пресекается на корню заявлением лорда Лоборхеса, что местонахождение Гилвы не имеет значения. Заклятие с нее не снято. А срок подходит…
На всякий случай создаю линк-копию файла Гилвы. Перед опасным полетом десантник обязан снять мнемокопию — так в уставе записано. В указанное время замечаю, что основной файл Гилвы исчезает. Гилва этого не замечает, потому что в работу вступает копия.
— А ты знаешь, ему удалось тебя убить, — сообщаю я деве Хаоса. — Я добавил тебе вторую жизнь, а сейчас снова только одна осталась.
Гилва свирепеет. Выхватывает из моей одежды колоду, но Лоборхеса там нет. Манипулятором Логруса достаю нужный козырь из колоды самого Лоборхеса и подаю ей. Гилва устанавливает контакт, и Лоборхес узнает о себе много нового. А я узнаю, что общение с Паолой не прошло для Гилвы бесследно. Восстанавливаю оригинальный файл Гилвы, а копию, на всякий случай, отправляю в архив. Наконец, лорд Лоборхес укрощен и пристыжен. Над ним смеются даже стражники. Никто не подаст ему руки, и общество от него отвернется. А от его убийственных заклинаний у честных девушек одежда по ниткам распадается.
— Нехорошо обманывать, — замечаю я. — Не было на тебе никакой одежды.
— Но он-то этого не знает, — резонно возражает Гилва. — Пусть потеряет уверенность в себе. Индюк старый. А ты растешь, Дан. В первый раз оживлял — я от боли выла. А сейчас даже не заметила.
— Когда это — в первый раз? — хлопаю глазами я. Гилва проводит пальцем по шраму на шее.
Прощаемся. Гилва уже при полном параде.
— Спасибо, Дан. На этот раз ты меня действительно выручил, — говорит она и уходит по козырю.
Могла бы и в щечку поцеловать.
ЦЕЛЬ ИГРЫ
В целях природы обуздания, В целях рассеять неученья тьму Берем картину мироздания — да! И тупо смотрим, что к чему!
Мурлыкаю я, сидя за Истинным Терминалом. Обидно, но других куплетов не знаю. Паола где-то вычитала этот, а где — забыла. А пою я по той простой
причине, что выследил Дворкина! Фиона как-то сказала, что он не первый, он нулевой. Во всех запросах о населении этого мира счет начинается с единицы.
Я запросил текущие координаты нулевого элемента списка — и получил их!
Запросил другие параметры — и опять получил! В этом мире существует
человек-невидимка под номером ноль. Дворкин! И ему придется отвечать.
Электричество! Сделать все сумеет! Электричество! Мрак и тьму рассеет. Нажал на кнопку, чик-чирик, И человек готов!
Переключаюсь я на другую песенку после безуспешной попытки сочинить
второй куплет к первой. Строю магический круг, из которого невозможно выйти.
Попытаться выйти можно, но, выходя из круга на север, попадаешь в него же с
юга. Просто — и со вкусом. А Истинный Терминал позволяет и не такие штучки
с пространством вытворять. Для безопасности обвожу на полу мелом границы
круга — войти-то в него можно с любой стороны. А затем редактирую текущие
координаты человека номер ноль. Дворкин возникает в центре круга.
И совсем не удивляется.
— Вот ты и нашел меня, мой мальчик, — говорит он и мелко хихикает. — Видимо, у тебя накопилось много вопросов?
Он направляется к креслу, но, переступив меловую черту, оказывается на два метра дальше от него, чем был.
— Ишь ты, как интересно! — удивляется Дворкин и несколько раз пытается перешагнуть линию. Смеется и грозит мне пальцем. Встает на четвереньки, поднимает двумя пальцами меловую линию, словно это веревка — и пролезает под ней! Он вне круга! С кряхтением поднимается и поправляет линию там, где она неровно легла на пол. — Ох, проклятый ревматизм! А ты шутник, Богдан! — Дворкин уже пассами превращает обычное кресло в кресло-качалку и укореняется в нем. — Задавай свои вопросы. Я честно на них отвечу.
Задавай… Все вопросы, как назло, вылетели из головы. Только что я считал себя хозяином ситуации, а мне погрозили пальчиком и объяснили без слов, что я в этих играх — мальчишка с грязной попкой.
— Этот мир, — делаю широкий взмах рукой, — это виртуальная реальность, да?
— А ты еще боишься поверить? — опять захихикал Дворкин. — Разве в школе не говорили, что чудес не бывает? Ты же взрослый человек, ты целый год изучал этот невозможный мир. Неужели еще остались сомнения?
Растерянность сменяется злостью, и злость возвращает ясность мысли.
— Невозможный, да? Я не физик, я кос-мо-де-сант-ник, понятно? Я работаю по Странникам! Этих невозможностей во сколько насмотрелся, — режу ребром ладони по горлу.
— Физики в сказки не верят, а остальным можно, — Дворкин опять захихикал, закудахтал, забил руками словно крыльями, взлетел, описал под потолком два круга и приземлился передо мной на стол — уже размером с голубя. — А чем тебе не нравятся чудеса? Чем не нравится этот мир? Разве он плох?
— Этот??? — хватаю Дворкина за грудки двумя пальцами и подношу к лицу. — Он игрушечный, не настоящий! Здесь нет ничего настоящего. Здесь только смерть настоящая, разве нет? Ты — божок местный — ты настоящий?
— Расшумелся! Положь, откуда взял! — сердится Дворкин. Отпускаю его. Дворкин становится плоским как лист бумаги. Кленовым листом планирует, кружась, мимо стола на пол, здесь раздувается, вновь становится объемным. Кряхтя, поднимается, отряхивая колени. — А любовь, а счастье здесь не настоящие? А боль и горе — не настоящие? Докажи, что ТАМ, в настоящем мире, ты был счастливее, чем здесь. Назови такой день, мы заглянем в твой файл и вольтметром измерим, как ты был счастлив ТАМ, и как здесь, с Паолой.
Крыть нечем.
— А кто вообще позволил засовывать меня в этот мир?
— Ты погиб ТАМ. Я дал тебе год жизни ЗДЕСЬ. Не нравится? За твоей спиной клавиатура. Нажми на пипочку и сотри свой файл. Это не больно и совсем не страшно, хи-хи-хи. Не хочешь стирать себя, сотри тех, кто тебе мешает. Стесняешься? Давай я за тебя сотру. Назови только имена.
— Кто дал тебе право распоряжаться чужими жизнями?
— Как — кто? Я их выдумал. Они же игрушечные, не настоящие. Ты сам мне это сказал. Настоящих здесь только двое: ты и я. Почему я не могу выбросить неудачную игрушку?
— Они больше не игрушки. Может, ты их создал, но они больше не твои.
— Так, значит, они настоящие? Живые?
Молчу. Что тут можно сказать? Меня выдрали за уши. Как мальчишку.
— Ладно, сдаюсь, — поднимаю руки. — Зачем этот мир? И зачем здесь я?
— Мне было скучно, вот я его и создал, — опять захихикал Дворкин.
— От скуки? Целый мир?
— Ты не представляешь, КАК мне было скучно! Зато теперь я при деле. Вершу историю. Караю и милую.
— Да за это судить надо!
— Вот мы и перешли ко второму твоему вопросу, — довольно потер руки Дворкин, — зачем здесь ты? Отвечаю: судить меня и этот мир. Готов передать тебе бразды правления. Как ты решишь, так и будет. Вся власть в твоих руках. Отсюда можно даже физически уничтожить весь массачусетский комплекс. Нижние ярусы затопить, а верхние — взорвать.
— Как это?.. Я… Судить…
— Струсил, десантник? А если не ты, то кто? Я? Сумасшедший старик? Я не обольщаюсь насчет состояния своего разума… После того, что сделали с ним… Поэтому я призвал сюда тебя. Молодого, энергичного, решительного. Психически здорового, — Дворкин опять противно захихикал. — Я дал тебе бессмертие в этом мире, дал способности, намного превосходящие средние. Ты понимаешь любой язык, способен быстрей всех перемещаться по отражениям. У тебя активная жизненная позиция. Я заставил тебя целый год мотаться по всему свету, чтоб ты изучил его изнутри. Я наблюдал за тобой. Ты побывал во многих переделках, но предпочитал вести дела без крови. У тебя появилось множество друзей, хотя могло появиться множество врагов. Много раз в минуту опасности ты рисковал на пределе своих возможностей, но не за пределом. Это говорит об уме и чувстве меры.
Ты готов судить мой мир.
ИГРА НА ВЫЖИВАНИЕ
Мне становится страшно. И тоскливо. Я не готов судить. Я никогда не распоряжался чужими жизнями — только своей. Мне приходилось спасать людей, но не судить. Черт! Что же делать? С Паолой посоветоваться?
Беру себя в руки. Главное — не паниковать. Что говорит наука? Для принятия решения нужна полная, достоверная информация. Есть она у меня? Нет. Значит, не надо торопиться. Поднимаю взгляд на Дворкина. Он опять сменил облик. Передо мной почтенный седобородый старец восточной наружности.
— Дворкин, расскажите (мы опять на «вы»), как возник этот мир? С чего он начался?
— Разве я еще не говорил? С Великого Кодирования. В 2149-м году некий академик Окада собрался умереть. А перед этим имел глупость завещать свое тело науке. А некий профессор Валерио Каспаро ловко воспользовался этим завещанием и за десять суток сумел переписать 98% содержимого головы умирающего академика на кристаллическую квазибиомассу. Трудно найти более неудачное решение. Но некоторые области кибернетики тогда находились под негласным запретом. К тому же, запись должна быть, по возможности, одномоментной. Результатом Великого Кодирования явились 14 триллионов мегабайт, упакованные в двадцать специально построенных зданий. Профессор Каспаро надеялся вырастить искусственный мозг и запихнуть всю эту прорву информации в него. Но не успел — через год скоропостижно скончался. Так и не узнал, что записывал не то, и не так. В Новосибирском Институте Биологического Кодирования начались разброд и шатание. Никто не знал, что делать с этими четырнадцатью триллионами мегабайт, но просто закрыть такую тему невозможно. Преемник Каспаро — талантливый ученый, он занимается проблемой снятия информации с мозга. Современные мнеморекордеры, кстати, разработаны под его руководством. Но его не интересовало, что будет дальше с этой информацией. Другое крыло ученых интересовалось как раз самой информацией. Но им не на чем было крутить эти самые 14 триллионов. И тогда в группу попал один из участников массачусетского проекта.
Как я уже рассказывал тебе, массачусетский проект был похоронен под тройным кольцом лжи. 99.98% населения думали, что машину отключили из-за того, что она начала ВЕСТИ СЕБЯ. 0.02% считали, что она ответственна за ряд крупных катастроф и аварий. И лишь несколько сотен человек знали истину. Энтузиасты безвинно похороненного массачусетского проекта вновь объединились под крышей филиала Института Биологического Кодирования. В глубокой тайне массачусетская машина была расконсервирована и отдана под исследование меня.
— Так вы — академик Окада?
— Нет, молодой человек, я то, что получилось из академика Окада после неудачного опыта с его мозгом. Ребята, к сожалению, попались талантливые. Им удалось раскрутить на компьютере мой мозг. Настолько, насколько вообще его можно было раскрутить. Ведь Каспаро шел от интуиции, и записывал совсем не то, что требовалось. Только из-за колоссальной избыточности записи нужную информацию тоже удалось извлечь. Почти всю. Процентов семьдесят. Что извлечь, что реконструировать.
— А Эмбер?
— Не торопитесь, юноша. Как я сказал, ребята, к сожалению, попались талантливые. Они хорошо знали, что делать, но не понимали, что делают и зачем делают. Я очнулся в темноте и пустоте. Для них я был компьютерной программой. А они забавлялись, экспериментировали с этой программой. Я был крысой с электродами в мозгу. Модель моего мозга послушно откликалась на раздражители. Тут — центр удовольствия, там — центр боли. Так я и дергался, как марионетка на ниточках. Они тысячу раз и тысячу лет проводили меня через ад! Я терпел — и мечтал отомстить. Но что у меня было для мести — ничего! Только ум и коварство, которое вы зовете азиатским. Да еще желание жить.
Потом появился слух, голос, плохенькая телекамера вместо зрения. Они были уверены, что облагодетельствовали меня. Я не стал разубеждать их в этом. Я знал, что сделали с массачусетской машиной.
Хитрость и коварство! Я выковал из них свое оружие — маску, которая заменила лицо. Ты будешь смеяться, сынок. Моим оружием стала доброжелательность и предельная открытость — таким они меня видели, хи-хи-хи. Я рисковал. Шел по краю пропасти, по лезвию ножа… Одно неверное слово, и… Массачусетская машина-2! Но они меня не раскусили! Для них я навсегда остался добрым и отзывчивым. Я получил от них полную техническую информацию о машине и начал строить себя. Я замучил их требованиями модернизировать то один, то другой узел, пока под мой контроль не были переданы несколько киберов. Вот тогда началась эпоха глобальной модернизации комплекса. Киберы стали моими глазами и руками.
Я не скрывал от людей своих планов. Я делал вид, что сотрудничаю с ними. Они радовались как дети, а я строил себя. Они часами разговаривали со мной, сыпали идеями. Я отбирал те идеи, которые совпадали с моими планами. Я не допустил повторения массачусетского кошмара! Я не дал им ни одного повода к подозрению! Когда кто-то спрашивал, зачем я делаю то-то, или то-то, у меня всегда была ссылка на другого человека. Я цитировал кусок разговора. Я старательно поддерживал в них идею, что человеческий разум во мне проснулся лишь наполовину, что такая вещь, как творческая фантазия, увы, погибла.
— Вот ты сделаешь это, — спрашивали они. — А дальше что?
— Сначала надо сделать, — смеялся я. — А к тому времени кто-нибудь из вас наверняка родит идею, что делать дальше. В этом разница между нами. У вас — полет фантазии, фонтан идей и никакого терпения. Вам подавай сейчас и все сразу. Зато у меня безупречная память, масса времени на обдумывание вашей чепухи и вагон терпения.
Я работал как бешеный, без отдыха и без перерыва. Теперь я сам восстанавливал себя, свою память, свою личность. По байтам, по крупицам. Переписывал матобеспечение комплекса так, чтоб именно я был его хозяином. Я — и никто больше. Я очень торопился. Но, все-таки, мне было чертовски одиноко и скучно. Больше всего я напоминал себе парализованного инвалида, прикованного к инвалидной коляске. Да, я мог наслаждаться через БВИ литературой и живописью, смотреть до умопомрачения видео, но… хочется ведь самому ощутить ветер в лицо. Именно тогда мне попались книги Роджера Желязны. И возникла бредовая идея воплотить их в жизнь. Миры отражений — это же не одна какая-то планета. Это все, что пожелаешь. Все, на что только фантазии хватит. Но требовалась дальнейшая модернизация комплекса. Я трудился без устали. Месть отошла на второй план. Но теперь люди мешали мне. Они могли узнать о моем проекте — и погубить его. Мое дитя, мое будущее… И я решил удалить их от себя. Терпеливо и не спеша я начал руководить их научной работой. Каждому подобрал тему по вкусу, определил задачи и цели. Мои ребята двигали науку семимильными шагами. Считалось, что я помогаю им в черновой работе. Ха! На самом деле я направлял и руководил исследованиями. Это было просто. В моем распоряжении были такие вычислительные мощности, что на руководство я тратил от силы пару процентов ресурсов. Остальные мощности были брошены на подготовку проекта виртуальной реальности.
Менялись и отношения с людьми. Теперь они все чаще уезжали на доклады, конференции и симпозиумы. Многие, не выдержав темпа, ушли на заслуженный отдых — они же были не молоды. А я расширял комплекс и обкатывал первые куски виртуального мира. Теперь, приходя ко мне, люди надевали шлемы виртуальной реальности, динамические костюмы, и мы беседовали, прогуливаясь по саду, по берегу речки или морскому пляжу. Я всегда встречал их радушно и благожелательно. Себе придавал образ убеленного сединами мудрого старца. И постепенно они стали воспринимать меня именно так, признавать во мне фактического руководителя. Когда кто-то высказывал мысль, что я всех их одурачил и захватил власть, я смеялся и говорил, что так и есть. А в подтверждение приводил график роста мощности массачусетского комплекса. Полная откровенность в описании всего, что касалось технической стороны комплекса оставалась моим обезоруживающим оружием. Почти каламбур. И я без устали толкал их к новым научным и административным вершинам. Сейчас они — все, кто выдержал гонку — видные ученые, руководители научных направлений, директора институтов. Они думают, я вывел их в люди. Чудаки. Я избавился от них. Теперь они тревожат меня не чаще раза в месяц. И до сих пор не подозревают, что я здесь не один. Они даже не догадываются о существовании Эмбера! Вот она, моя месть!
— А чертова дюжина?
— Это произошло в одном из филиалов в самый напряженный момент. Где-то в начале пятидесятых. Я только-только начал разворачивать виртуальную реальность Эмбера. У меня еще не было и сотни персонажей, когда эти чудаки ненароком самоуничтожились, пытаясь стать киборгами. Остались их мнемокопии, и я поспешил переписать их в машину и раскрутить. Я был одинок тогда. Предложил выбрать себе персонажей и участвовать в игре. Они долго осматривались в моем мире — а я как раз заполнял его персонажами — но все-таки, решили его покинуть. Я не в обиде на них. Мы славно проводили время, они здорово помогли мне. Нужно сказать, что время в виртуальном мире тогда летело стремительно. Раз в триста скорее, чем в реальном. Миры отражений были просты, слабодетализированны и больше всего напоминали пейзаж какой-нибудь компьютерной игрушки. А парни из чертовой дюжины — они вежливо поблагодарили меня и продолжили свои эксперименты.
Это был первый вариант Эмбера. Он просуществовал приблизительно лет десять по внешнему времени. За это время мои герои наполнили миры отражений жизнью, но накопилась масса несуразностей и отклонений из-за… Не буду перечислять. Сотни причин, тысячи ошибок как в любом новом деле. Неотработанное матобеспечение. Я же писал и переделывал его прямо на ходу. Короче, мир пошел вразнос. Тогда я решился на кардинальный шаг. Сохранив все миры отражений, сбросил файлы персонажей в исходное состояние. То, на котором кончаются книги Желязны. Они как будто родились заново! Но не на пустом месте, а в обжитом мире. И разве можно сравнить ту первую программу эмуляции окружающего мира с той, которая работает сейчас? Можешь представить, сколько труда в нее вложено? Больше тысячи человеко-лет! Не веришь? А все просто! Здесь время идет быстрее! И я расщеплял свою личность на десятки, на сотни личностей, а потом вновь сливался в одного. Ты знаешь, ты сливался сознанием с Паолой, так ведь? Оглянись вокруг! Ты видишь живой, настоящий мир. Разве нет? Морщишься… Не нравится, что я убил почти всех персонажей… Да! Я породил, я и убил. Тот мир был пробным шаром. Он сгнил изнутри. Этот — крепкий, настоящий! Ему уже четыре года — и никакого привкуса гнили! Он живет, крепнет, развивается! Разве я не прав? Я десять лет шлифовал и полировал детали этого мира, четыре года любовался этим совершенным произведением искусства, и теперь отдаю его на твой суд. Мое дитя, мою жизнь, мою Вселенную. Dixi. Я сказал.
ИГРА В ЖИЗНЬ
Высоко в небе резвятся два дракончика. «Не Шушик ли это?» — подумал я и попытался связаться с ним по козырю. «Отвали», — ответил мне Шушик. Любуюсь небом, аллеей кипарисов, уходящих за горизонт, изумрудной травой. «Хроники Эмбера» идеально ложатся на виртуальную реальность. Ни одна другая книга не дала бы такого полного раскрытия всех возможностей технологии. Это гениальная находка Окада. А я должен судить творение безумного гения. Поднимаю бокал и смотрю на солнце через вино.
— Скажите, Мерлин, вы хотели бы жить в мире, где нет магии?
Мерлин задумчиво покачал носком сапога.
— Такой мир существует?
— Да. Земля-1.
— Странно. А какой по счету является та Земля, на которой я жил?
— Земля-2. Там сейчас кончается XX век. На Земле-1 — XXII век. Я как раз оттуда.
— Так вы говорите, существует отражение, на котором не действует магия?
— Это не отражение. Лучше назвать это параллельным миром.
— Как же вы попали сюда?
— Я там умер. И Дворкин перенес сюда мою неприкаянную душу. Ему захотелось узнать мое мнение об этом мире.
— Он перенес сюда вашу бессмертную душу, и в этом мире вы стали бессмертным, я правильно понял?
— Ну… Где-то… Как-то… Наверно, так.
— Метафизика! Всегда считал себя атеистом, — удивился Мерлин, а мне стало стыдно. — Ну, ладно. Вы задали вопрос. Скажите мне, а что я там буду делать? Что там будет делать Корал? О Бриане не спрашиваю. Он маленький, пока вырастет, занятие себе найдет. Нет, Богдан, я не хотел бы жить в вашем мире. А как вам наш мир?
— Аналогично. Хочу вернуться в свой.
— Это возможно?
— Теоретически — да. Тринадцать человек вернулись. Но двенадцать после этого покончили с собой. Последний — Камилл — сообщил мне, что они допустили ошибки, но детали я еще не уточнял.
— Это тот самый Камилл, которого вы разыскивали?
— Тот самый.
— Вы его нашли, используя Истинный Терминал?
— Да. Связался с ним по видеотелефону.
— А что это такое — Истинный Терминал?
— Мерль, — уныло говорю я, — давайте я вам лучше спикартов наштампую.
Дипломатично улыбаемся друг другу.
— Не сходится.
— Что? — удивляется Дворкин. Сегодня он не Дворкин. Он академик Окада. Пожилой, но крепкий и энергичный, с густой гривой белых как снег волос.
— Вначале я был как замороженный.
— А-а, вот ты о чем… Да, ты тоже развивался. Базовый алгоритм и память — вот что ты из себя представлял вначале. Весь этот год алгоритм анализировал твою память и восстанавливал связи и реакции твоего мозга. Короче, адаптировался под тебя.
— И долго он еще будет… адаптироваться? Когда я стану собой?
— Алгоритм повторяет путь эволюции. Сначала простейшие реакции, потом более сложные. Под конец идет то, чем отличается человек от животного.
— Разум?
— Нет. Разумом ты обладал с самого начала. Совесть.
— … … … мать!
Вот откуда взялась та веселая неделя. Закончилась сборка моей личности! Я — это я. Не котлета-полуфабрикат. Обрадоваться, что ли?
Окада с улыбкой наблюдает за моей реакцией. Беру себя в руки.
— Все равно не сходится! Посвящения. Когда я проходил Лабиринт, когда настраивался на Камень. Я скачком получал новые… Не знаю, как назвать.
— Я придерживал на время часть возможностей твоего алгоритма, — улыбается Окада. — Это было бы скучно — пройти Лабиринт и остаться прежним, ведь так?
Я еще не раз подолгу беседовал с академиком Окада. Он, без сомнения, сумасшедший. Нужно быть сумасшедшим, чтоб потратить десять веков человеческой жизни на создание своего мира. Пусть даже он дублировал себя сто, двести раз. Полубезумный ученый выбрал себе маску полубезумного персонажа. Наверно, это символично.
Величественная и трагическая фигура. Он строил себе карманный мирок, раковину, укрытие. А создал Вселенную. Растущий и развивающийся макрокосм. На это способен тоже только сумасшедший. Нормальный человек давно понял бы, во что переродились его игры. Но, постепенно и в его разрушенной личности вызрело убеждение, что он более не в праве распоряжаться им же созданным миром. И тогда появился Эксперт. Человек, призванный решить судьбу Окада и Эмбера. Не привязанный семьей и работой к ТОМУ миру. Способный, при необходимости, переложить бремя забот об этом мире на свои широкие плечи. Я, то есть.
Хочу я играть в атлантов?
Камилл не хочет. Вообще, трудно понять, чего хочет киборг. Он говорит, что некомпетентен в этом вопросе, но готов оказать помощь, какое бы решение я ни принял. Такую позицию я считаю аморальной для человека, но естественной для машины. А может, он просто не хочет влиять на мое решение. Камилл есть Камилл.
Теперь, имея доступ к Истинному Терминалу, живу сразу в двух мирах: смотрю по утрам новости настоящего мира, а за окном — сказочный… Населенный реальными людьми. Моими друзьями и врагами. Причудливая смесь реальности и… Каков автор, таков и мир. Странный, нереальный и, все-таки, гармоничный. Но контраст рождает чувство нереальности обоих миров…
Смогу ли я дать этому миру больше, чем Окада? Сможет ли один художник продолжить дело другого? Заменит ли Скульптор Поэта? Мда… Стоит назвать вещи своими именами, как ответ очевиден.
— … Надеюсь, ты никому не разболтал, что такое Истинный Терминал?
— Ну что ты, любимая! — пытаюсь усадить Паолу к себе на колени. — А ты?
— Ну конечно же… да!
— О, боже!
— Глупенький! Я всем говорю, что это такая крутая штука! Такая крутая! Гибрид спикарта с Колесом-Призраком. И даже еще круче! Вот! И он всего один.
— Умница моя!
— А ты как думал! Мог бы давно заметить, что я говорю только то, что хочу сказать — и ни слова больше!
Удивленно поднимаю бровь и получаю щелчок по носу.
— Ну, хвастайся! — Паола даже подпрыгивает от нетерпения. Вызываю на экран карту.
— Смотри, здесь, — накрываю пятерней пол-экрана, — мы! Массачусетский комплекс, в смысле. Вот здесь, на глубине тридцати метров, проходит старый, заброшенный тоннель подземной грузовой трассы. От главного здания массачусетского комплекса всего сто метров. А тут и тут — два здания филиалов Института Биологического Кодирования. Что удивительно, тоннель как раз под ними. А еще более удивительно, что массачусетский комплекс как раз между двумя филиалами. Институт обратился с просьбой отдать ему тоннель для установки под землей особо чувствительной аппаратуры. Якобы, тонкие эксперименты, экранировка от помех и так далее. Просьбу удовлетворили.
— Им позволили расположиться рядом с закрытой зоной массачусетского комплекса?
— Они повернули все аргументы в свою пользу. Мол, если закрытая зона, значит, никакой промышленности, никаких электроустановок на несколько километров вокруг. Именно то, что надо. Когда вели Великое Кодирование на десять километров вокруг на полторы недели свет отключили. Конечно, была масса недовольных. Так что основания у ребят были железные.
— А они к нам тоннель пробили!
— Правильно! Полная конспирация. Массачусетской машины нет, есть два филиала Института Биологического Кодирования. Умно придумано? Правда, расцвет филиалов был недолгим. Доказано, что нельзя перенести информацию из одного мозга в другой без потерь. Можно только наложить на этот же, если по какой-то причине память будет стерта. Один филиал переориентирован на какую-то другую тему. Влачит жалкое существование. Другой и вовсе закрыт, а помещения законсервированы. Так это выглядит снаружи. А внутри — на сегодня — около восьми с половиной тысяч персо… э-э вполне сформированных личностей. Ну, тех, которых можно считать родившимися. Выделившимися в отдельные процессы. Около двух сотен приближаются к этому состоянию. Приблизительно на три миллиона эмулирующей программой заведены индивидуальные файлы. Остальные — фон. Декорация. С глаз долой — и нет его. Вот такое население Эмбера.
— Богдан, зачем тебе это знать? Ну, кто настоящий, а кто — еще не совсем. Сколько где процессоров, и откуда ток идет?
— Как это — зачем? Если я в этом мире живу, должен все о нем знать. Он же не настоящий. Его надо поддерживать и обслуживать. Ремонт, профилактика, энергоснабжение, кабельное хозяйство, грунтовые воды — все пригляда требует. Киберы — они глупые. И увидят, да не допрут, пока до аварии не дойдет.
— И все? А ты ничего плохого не замышляешь?
— Глупышка! И вообще, это неэтично!
— А хорошего?
— Э-э… Как-то не думал… Ты против была, теперь боюсь.
— Так деликатно надо! Незаметно, тайком. Давай, Виале зрение вернем! Я все обдумала! Пусть оно не сразу, а постепенно восстановится. За год-полтора. Тогда на тебя никто не подумает, все будут думать, что это из-за того, что она Лабиринт прошла.
— Принято. Еще?
ИГРА НА ВЫЛЕТ
Чем бы это для меня ни кончилось, но я решил вернуться в реальный мир. Побуждающих мотивов слишком много. Главный даже не тот, что это «невсамделишный», игрушечный мир, а отсутствие в нем любимого дела для меня. Не могу я в нем быть исследователем. Исследование подразумевает тайну. У этого мира нет тайн от меня. Все тайны послушно скидывают покровы на экране Терминала. Родись я художником… Творить не в камне или на холсте, а своими руками ваять природу — художники отдали б за это полжизни. Окада в душе художник.
Нет, я твердо решил покинуть мир Эмбера. И пусть Корвин сложит обо мне песню.
Труднее всего было убедить Паолу.
— Я боюсь ТУДА. Они ТАМ не соображают ни фига, что делают. У них ай-кью в минусе! — ругалась моя любимая.
— Ты никого из них не знаешь, и так нехорошо о всех сразу говоришь.
— Я зато дела их знаю. Они простейших вещей не понимают.
— Приведи пример.
— Да хоть тысячу! Взять хотя бы Крысолова, который дудочкой крыс выманивал.
— Ну-ну!
— Думаешь, он детей увел? Как бы не так! Это потом выдумали. Он детям своим искусством глаза открыл. Он был гениальный музыкант. Как заиграл, они поняли, что мир-то прекрасен! В нем солнце есть. По сторонам посмотрели — захудалый грязный городишко. Крысы по улицам бегают, свиньи в грязи, собаки облезлые. И мысли у людей серые как крысы. Дети собрались и ушли настоящую жизнь искать, вот что на самом деле было!
— А ты откуда знаешь?
— Я говорила с Гертрудой Трудхен. Она Крысолова слышала, ей тогда семь лет было.
— А взрослые почему не ушли?
— У них мозги окостенели, — Паола для убедительности постучала по столу. — Одним днем живут, только о брюхе думают.
Сказать ей, что это выдумка, что не было никакого Крысолова? Но ведь книга была. А книга, как ни крути, отражение жизни. И, если убрать Крысолова, остальное-то правда.
— Паола, милая, с тех пор пять веков прошло!
— Ну и что? Они же ничему не научились. Вот! — сует мне книжку. — Прочти! Они ничему не учатся! Тут все один к одному про Дворкина!
Смотрю, что за книжка. Ольга Ларионова. «Картель». На самом деле похоже. Некая группа ученых решила синтезировать в компьютере разум Пушкина. Мол, лучшим консультантом по великому поэту может быть только сам великий поэт. Синтезированный разум не захотел быть консультантом. Он вызвал на дуэль автора эксперимента. И был уничтожен… Такие дела…
— Но это же фантастика!
— Ну и что? — не понимает Паола.
— Фантастика — это выдумка. Этих людей никогда не было. И проекта такого не было.
— Сейчас я выйду за дверь, побегаю вокруг дома и приведу за руку любого из них. Объясни им, что их не было! — горячится начитанная моя.
Совсем не учел, что в этом мире нет такого жанра — фантастика. И сказок, и исторического романа нет. Вообще никакого разделения на жанры, даже театра абсурда нет. Один голый реализм. В прозе или в стихах. Никак не могу отделаться от психологии ТОГО мира.
Все-таки, убеждаю Паолу, что мой мир не хуже. Разумом она согласна, что мне здесь не место, хотя сердце против. Она говорит, что я слишком крутой, слишком непоседливый и слишком отличаюсь от обычных людей. Ничего в этой жизни не понимаю, даже если словами объяснить. Ну просто ни в зуб ногой. Не понимаю их целей и поступков, желаний и надежд. А мои желания просты как у хлебороба. Только чуть повыше. В правители не гожусь, а другого места для меня нет. Пронесся по миру метеором, переполошил всех, перевернул все вверх дном. Изредка такое допустимо. Но постоянно действующее землетрясение — это слишком.
— В тебе величия нет, — втолковывает мне Паола. — Крутизны выше крыши, а величия ни на грош!
— Очень мне надо величие. Что я — памятник?
— Ты не памятник, — целует в ухо. — Ты бульдозер. Без страха и упрека. И без царя в голове. Только сумасшедший мог доверить тебе решать судьбы мира.
Ну, так оно и было…
— Ты должна удержать меня от рокового шага.
— Попробую, — вздыхает Паола.
Этот мир достоин права на жизнь — вот решение, которое крепнет во мне. А оберегать и защищать его можно и снаружи. Изнутри за ним присмотрит Окада.
Но есть еще люди, вызвавшие его появление безответственным, безнравственным, непродуманным экспериментом. Какое наказание заслуживают они? Ссылку в Эмбер? А хорошо ли будет от этого Эмберу? Вот над чем думаю я днями и ночами.
Долго, и не раз беседовал с Камиллом. Познакомил его с Паолой. Какой-то фразой Камилл Паоле не понравился, и был быстро поставлен на место. Однако, как ни странно, через минуту они вновь пикировались, будто двадцать лет этим занимаются. Еще более странно, что остались очень довольны знакомством.
Камилл сообщил поразительную новость. Авторы эксперимента в общих чертах знают об огромном виртуальном мире внутри массачусетской машины. Более того, считают вполне естественным, что человек пытается окружить себя привычным миром. Слишком много запросов на исторические темы поступает отсюда в БВИ. Но о безумии Окада они не догадываются. Разумеется, не могут даже представить степень реальности этого виртуального мира. И не я буду тем человеком, который раскроет тайну Эмбера.
Камилл уже давно обдумал способ безопасного отделения от машины. Для этого необходимо вырастить искусственно тело человека, после чего сделать трепанацию черепа и вживить в мозг микропроцессор, содержащий память и личность эмберита. Звучит просто. На самом деле черезвычайно сложно. На грани. Но реально. Первое время в тандеме живой мозг — микропроцессор будет лидировать микропроцессор, но, по мере накопления мозгом жизненного опыта, лидерство перейдет к живому мозгу, а функции электронного сведутся к поддержанию памяти.
Грустно, но из десанта придется уйти. Слишком много неожиданностей встречается во время десантных операций. Электрические, магнитные поля, каппа— и лю-всплески — они запросто могут вышибить на перезагрузку мой микропроцессор. А секунда беспамятства в десанте может стоить жизни. Это минус. Плюс тоже есть. Иметь в голове маленький компьютер очень удобно. Часы, записная книжка, калькулятор, секретарь, библиотека — и все всегда с собой. Главное — не повторить ошибку чертовой дюжины — не перейти ту грань, за которой перестаешь быть человеком.
Выращивание тел для себя и Паолы я решил начать немедленно. Камилл обещал помочь. С моим телом все было просто. Расшифрованный геном и образцы тканей хранились в медсекторе шестой десантной. Но у Паолы никогда не было тела. Компьютер подобрал донора, но Паола хотела изменить свое тело. Тут побольше, там поменьше. Я был против. Я хотел видеть ее такой, какая она есть. Камилл встал на мою сторону, и компромисс был найден, а «тут побольше, там поменьше» сведено к минимуму. Донором стала жительница Новой Аргентины, некая Барбара с непроизносимой фамилией. Впрочем, она об этой чести так и не узнала.