— Молодец… Вот так… — шепчет охрипшим от страсти голосом, кусает нижнюю губу. Глаза его полуоткрытые, как и мои. Одна рука сжимает мое бедро, вторая — затылок, Эмиль не хочет, чтобы я отвернулась. — Так долго ждал этого дня…
— Сукин ты сын, Эмиль. Я тебя ненавижу… — выдаю на выдохе. — Ненавижу всем сердцем и душой.
— Да, вижу, — он тихо смеется и впивается в мои губы. Толкает язык в рот, и я чувствую вкус виски и шоколада. — Расслабься. Просто расслабься, Арина.
Он начинает двигаться очень быстро и резко. Я же уже затрудняюсь соображать, анализировать происходящее…
Вообще-то в соседней комнате моя дочь учит стихотворение. А мы с ее отцом занимаемся тут безумием. Она в любой момент может появиться, но без стука внутрь не зайдет никогда. Я ее не так воспитывала.
Снова толчки. Слишком быстрые. И я просто не могу сдержать всхлип. Утыкаюсь носом в мужское плечо, вонзаюсь ногтями в кожу шеи Эмиля. Секунда, вторая… И третья… И я просто дрожу от разливающихся по телу импульсов тока. От того, как внутри меня пульсирует кое-что огромное и горячее.
— Сукин сын…
Я отталкиваю его от себя и иду прямиком в ванную, откуда вышла буквально несколько минут назад. Теплая струйка жидкости течет по бедру. Я пытаюсь не обращать на это внимания и не думать, что только что произошло между мной и этим… Засранцем Бестужевым. Он меня бесит. Бесит тем, что мое тело до сих пор помнит его. Да и я, собственно говоря, никогда не забывала. Бесит тем, что я не могу отстраниться тогда, когда он вот так хочет близости. Я и сама хочу. А еще бесит тем, что, несмотря на его слова… На то, что угрожал мне точно так же, как когда-то Глеб, я все равно не смогла удержаться и поддалась его напору.
Выйдя из ванной, я не нахожу Эмиля в комнате. Дочка повторяет стишок, измеряя коридор небольшими шагами.
— Мам, я все, — выдыхает, протягивая мне книжку. — Ты подержи, я тебе расскажу и спать. Глаза слипаются.
Улыбаясь, приобнимаю дочь, прижимаю к себе.
— Давай.
Буквально через двадцать минут Эмилия засыпает в своей кровати. Глажу ее по голове, целую в висок, мысленно подмечая, что она сильно похожа на своего отца. Характер, внешность… Манера общения (временами).
Бестужев в своем кабинете. Я слышу его голос, резко останавливаюсь у двери. Пытаюсь сообразить, о чем идет речь, но до меня ничего не доходит.
— Ты уверен? — рявкает он. — Информация не может быть ложной?
Интересно, о чем идет речь.
— Да не знаю я! Но… Знаешь, в принципе ожидаемо. Человеку важен сын. А на дочь он давно наплевал. Никогда не интересовался. Можно сказать, когда-то продал ее.
Я без стука захожу внутрь и, взглянув в лицо Эмиля, хмурюсь. Бестужев прощается со своим невидимым собеседником и бросает телефон в сторону.
— Что происходит?
— Ничего интересного, — отводит взгляд. И его это действие отчетливо дает понять: разговор касался меня.
— Расскажешь или мне пытать тебя?
Эмиль усмехается, хлопая ладонью по своему бедру.
— Иди ко мне, — и это не приказ, а просто просьба. Смягчился, значит, мерзавец? Пожалел о своих словах? — Расскажу.
Выдохнув, сажусь на край стола, но Эмиль хватает меня за руку, притягивает к себе. Располагает на своих коленях.
— Не переходи границы…
— Их давно нет, — горячо шепчет мне в губы.
— Ты установил четкую границу между мной и тобой, когда начал угрожать мне дочерью, которую я воспитывала одна и пыталась защитить от всех на свете. Ты начал качать свои гребаные права, на которые я плевать хотела!
— Чшшш, не заводись, Волчонок. Я не хочу ссориться. Прости… Я уже пожалел. Но иногда ты можешь вывести человека из себя и заставить сказать необдуманные слова.
— Это ты… Можешь необдуманные слова говорить. Где же ты потерял свою сдержанность? Так хвалил себя… Что ты гораздо разумнее меня.
— Это было давно, — очередная усмешка и легкий поцелуй в шею.
— С кем ты по телефону разговаривал?
— Со знакомым.
— И дело касалось меня, верно?
— Арин, это не очень приятная тема. Ты уверена, что…
— Я хочу знать все, что относится ко мне, Эмиль.
Бестужев вздыхает. Поднимает на меня глаза, смотрит пристально.
— У твоего отца есть сын, Арина. Ему почти восемнадцать. Ну и, соответственно, женщина… Кстати, живет он с ней давно. Ты знала что-нибудь?
— Нет, — удивляюсь я. Даже отстраняюсь слегка и внимательно изучаю лицо Эмиля. Чтобы понять, не шутит ли он. — Ты серьезно? Брат… Женщина? Ничего подобного не слышала. И вообще… Черт!
Тру рукой подбородок. Усмехаюсь. Нет, это какая-то странная информация.
— У пацана проблемы. Он увлекается не очень хорошими веществами, Волчонок. Такими шагами скоро или сдохнет, или же попадет за решетку.
С каждым словом я испытываю все больший шок. Распахиваю глаза, приоткрываю рот, но сказать ничего нормального не могу. Это просто невозможно…
— Мы с отцом никогда не были близки… Точнее, были, но до того времени, пока он не стал настаивать на браке с Салтыковым. Знаешь, за последние несколько лет я даже задумывалась над тем, что, возможно, он вообще мне не родной. Разве родные так поступают? Я никогда не заставлю своих детей жениться на тех, кого они не хотят в своей жизни…
— Как мне нравятся твои слова, — хрипло смеется Эмиль.
— Не поняла. Какие слова? Я тут о чем, а ты…
— Своих детей. Именно так ты сказала, Арина. Насчет твоего отца. Я тоже так думал, но, к сожалению, он тебе родной. Извини, конечно, за прямолинейность и резкость, но это так. Он перевел один из своих домов на имя того парнишки, который хочет продать его… Я вот думаю… Может, позвонишь отцу и расскажешь о планах его сынишки, которого он так ценит? А тебя вообще не считает своей. Они с Салтыковыми сегодня были на открытии какого-то их общего маркета. Поверь, ты сделаешь своему папе очень крутой подарок — заставишь снять розовые очки с глаз.
— С удовольствием сделаю, — киваю. — Дай мне свой телефон. Будет еще круче, если он увидит, что я звоню с твоего номера. Отец века, ей-богу.
Глава 27
Сын… Значит, поэтому отцу всегда было плевать на меня? Ну да… Зачем я ему, если крутой сынишка есть и женщина любимая? До меня просто нет дела.
Я же не рядом с ним, не поддерживаю его. Потому что никогда не видела той же поддержки от него. После смерти мамы он просто стал эгоистом. Значит… Так, стоп. Мамы нет около тринадцати лет, а сыну-то восемнадцать… Это что вообще… Он что, изменял маме?
Боже… Только сейчас до меня доходит причина их бесконечных ссор. Ведь мама всегда была мягкой, заботливой. Меня оберегала так, будто боялась чего-то… Я помню, однажды она хотела уехать к бабушке, но потом что-то случилось, и она передумала. Говорила, что хочет расслабиться чуточку, однако отказалась от так называемого отдыха. В моей голове крутятся такие мысли… Папа угрожал ей — слышала собственными ушами. Но тогда я была мелкой девчонкой, которая думала лишь об учебе и не углублялась в их разногласия. Думала, так бывает в каждой семье.
Длинные гудки действуют на нервы. Мне становится хреново. Сжимаю телефон рукой, а Эмиль… Он гладит мою спину, просит успокоиться.
На глаза наворачиваются слезы. Я такая тупая! Вот реально! Почему я ни разу не догадывалась, что у мамы случился сердечный приступ из-за отца? Она явно узнала о его любовнице. О сыне…
— Скажи, что можешь выслать красивые фотографии, подтверждающие, что его сынишка не белый и пушистый.
Эмиль подливает масла в огонь. Не понимает, что я зла не только из-за того, что у меня, оказывается, есть братишка. Что теперь я старшая сестра наркомана…
Я зла еще и из-за факта, который созрел у меня в голове: к смерти матери причастен отец! Если мои мысли подтвердятся… Я сама уничтожу его! Я осталась без матери из-за него! Я лишилась Эмиля… Папа один из тех, кто поиграл с нашими судьбами. Я потеряла столько лет…
— Пожалуйста, не вмешивайся. Мне есть ему что сказать, — прошу я Бестужева. Он кивает в знак согласия.
— Да! — отец чуть ли не орет, принимая звонок. — Что тебе нужно, Бестужев?
— Не Бестужев. А Бестужева, — рычу в ответ, специально подкалывая его. — Пап, ты как? Не рад меня слышать?
Воцаряется тишина. Эмиль откидывается на спинку кресла. Его губы дергаются в довольной ухмылке.
— Ты что несешь? Замуж за него, что ли, выскочила?
— А почему бы и нет, пап? Я же не изменяла своему безумно «любимому» супругу. Развелась и только потом вступила в брак с Эмилем. В отличие от тебя, папочка, я не предатель.
Я чувствую, как Бестужев напрягается. Хмурится. Вопросительно выгибает бровь, не понимая, о чем я говорю. А ведь я и сама, как тупая идиотка, не анализировала… Не сложила два плюс два, не соображала, что когда-то ссоры в нашем доме были бесконечными. А сейчас, когда Эмиль рассказал мне о том, что у меня есть брат, а у отца женщина, с которой он явно в отношениях давным-давно, у меня буквально глаза открылись. Теперь ясно все… Мама узнала о его измене, хотела уйти. Но…
— Что за ересь ты несешь?
— Ересь? Пап, знаешь… — втянув носом воздух, я на секунду прикрываю глаза. — Я часто думала над тем, почему последние годы мама была грустной. Постоянно ссорилась с тобой. Ваши разногласия не заканчивались. Помнишь, однажды она сказала, что уйдет и заберет меня с собой. Она просто хотела отдохнуть… Правда, это был повод, и ты это прекрасно знал. В отличие от меня. Ты тогда так наорал на нее. Сейчас… Сейчас я понимаю, почему ты не реагировал, когда Глеб угрожал мне. Потому что у вас характер одинаковый. Точь-в-точь. Он, как и ты, любишь качать свои права. Но в итоге… Салтыков мне даром не был нужен. Никогда. А ты потерял такого светлого человека, как моя мама. Ценить вы не умеете то, что прямо перед вашими глазами. Скажи честно, та женщина лучше нее? Она за тобой ухаживает точно так же, как моя мать? Заботится? Ухаживает?
В трубке раздается глубокий вздох. И я понимаю: ни черта подобного. Его не устраивает новая семья. Но та женщина, походу, хорошенько держит отца на своем крючке. Умница, можно позавидовать такой дамочке.