Вот тут и пригодился фирменный взгляд «бедняжки», отработанный еще в пансионе мэтрисс Шульц.
– Ну пожалуйста! Я ужасно проголодалась!
Мой расчет был безукоризненным. Будь «братец» в гордом одиночестве, я бы уже бежала домой. Но его знакомые подхватили мою идею.
– В самом деле! Джонсон, возьми девчонку, пусть развлечется. Да не бойся, не обидим. Понимаем, сестра – это святое.
– Точно, Зейн. А потом, для греховного там красоток с фабрики будет полно.
Скрепя сердце Эверт согласился с моим неожиданным обществом. Только кулак мне показал украдкой и посмотрел недружелюбно.
Чтобы разместить нашу дружную компанию, в таверне пришлось придвинуть друг к другу два тяжелых деревянных стола. Мы с Диксоном оказались далеко друг от друга. По обе стороны от меня сидели довольно приятные кавалеры, которые сразу взяли надо мной шефство. В результате вскоре передо мной стояло блюдо с рагу, кувшин согревающего отвара, а также кружка горячего ягодного сока со специями.
Поднялись вверх кружки, понеслись тосты и подначки. Я тихо сидела, утоляя свой аппетит, и, пользуясь тем, что на меня не очень-то обращают внимание, слушала, о чем говорят молодые мужчины.
– Тодс снова сегодня травил байки про этот Орден Магии. Прямо заклинило его.
– Ну-ка, что на сей раз?
– Растет, говорит, ширится. Недавно чуть не в Магконтроле кого-то повязали. Готовили покушение, на кого – точно не знает.
– Да ну, брехня.
– Но министра-то на прошлой неделе шлепнули!
– Так говорят, он сам того, от болезни.
– Ага, так тебе все и рассказали.
– Я тоже слышал что-то такое. Мол, у них в крупных городах везде свои люди. Маги, понятное дело. Простому народу это все без надобности. Эй, Моррис, хочешь опять империю с магами во главе?
– Я что, дурной? Кто этого захочет? Разве что мист Клэмпси, демоны его сожри, он и так за любую провинность готов задницу… Простите, мисси, пятки поджечь.
– Не к столу, а?
Через некоторое время наша компания приросла несколькими развеселыми девушками. Теми самыми, фабричными. Не особенно стесняясь, они занимали места впритирку к парням и оживленно болтали с ними и между собой. Откуда-то сразу взялась потертая, но звонкая гитара, и парень, сидящий недалеко от меня, принялся ее мучить. Менялись кружки и блюда, девицы хихикали, гитару передавали по кругу. Я же сосредоточенно расстреливала глазами пышную дамочку, так и жмущуюся к Диксону. А он, похоже, и не был против.
Я с досады одним махом проглотила остывший напиток, поперхнулась и поняла, что есть больше совершенно не хочу, поэтому просто глазела по сторонам. Гитара в очередной раз сменила музыканта, но, вопреки моим ожиданиям, им стал не Диксон, мило беседующий с противной девицей, а кто-то из приятелей. Ну нет. Я поняла, что оскорблена в лучших сестринских чувствах.
Я выхватила массивную кружку из-под носа соседа и грохнула ею по столу, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание. И привлекла!
– Эрик! – вскочила я на ноги. – Ты почему не играешь?
И прежде чем «братец» смог ответить, крикнула его соседу:
– А ну верни ему гитару!
– Да он все равно опять откажется! – пожал плечами тот.
– Ну пожалуйста, – попробовала я попросить менталиста по-хорошему.
– Только после тебя, – наконец произнес Диксон. Нехорошо произнес, тяжело.
– Я играть не умею, – расстроилась я. – Только танцевать.
Народ одобрительно зашумел.
– На столе, – повысил ставки упрямый баран, явно надеясь, что я струшу.
– Тогда две песни, – не спасовала я. И тут же, пока Диксон не передумал, крикнула: – Все слышали? Я танцую, а потом Эрик нам сыграет. Дважды!
Вопли и улюлюканье возвестили о том, что вызов принят. Диксон быстро оглянулся по сторонам, словно искал, чем бы меня пристукнуть.
Пока подавальщики быстро убирали со столов лишнюю посуду, я раздумывала, что бы станцевать и не слишком опозориться при этом. Элегантность тут не нужна, а вот залихватский пиратский номер вполне подойдет. Не зря мы когда-то разучивали его вместе с Лиззи для домашнего представления.
Сидящие по соседству парни помогли мне взобраться на стол. Раздались жидкие хлопки и свист. Я набрала побольше воздуха в грудь и хриплым низким голосом завела:
Хей-хо! Лежит сундук. Хей-Хо! На дне морском.
Там золотых монет не счесть и жемчуг есть, но дело в том,
Хей-хо! На нем мертвец. Хей-хо! Извечный страж.
Но потревожь его покой – и душу демонам отдашь.
На каждое «хей-хо» я топала ногой, скакала по столу, словно по палубе в качку и изображала незадачливого героя песни – пирата, решившего хитростью заполучить сокровище.
Хей-хо! Лежит сундук. Хей-Хо! На дне морском.
Там золотых монет не счесть и жемчуг есть, но дело в том,
Хей-хо! На нем мертвец. Хей-хо! И с ним второй.
Хотел он всех умнее быть, но вечный лишь обрел покой.
И лишь когда я смиренно, как молельщик на похоронах, пропела последние слова, то осмелилась взглянуть на Диксона.
Тот смотрел на меня внимательно, но как-то странно, исподлобья, и губы его подрагивали, словно он еле сдерживается, чтобы не прыснуть со смеху. Одна радость: на прижимающуюся к его плечу девицу он, кажется, не обращал особого внимания.
– Браво! – загудели вокруг. – Молодец, малявка, бойкая. Ну, Джонсон, чем сестре ответишь?
Эверт неохотно взял протянутый ему инструмент, провел по струнам, подкрутил пару колков. Посидел, задумчиво перебирая тугие серебристые жилы, и негромко, без вступления, мерным речитативом, словно обращаясь к близкому другу, начал:
Мне уныние вряд ли знакомо,
Хоть устал я считать потери.
Не беда, что закрыты двери,
Для того, кто не ведал дома.
Не зову тебя в путь за околицу.
Не имею такого права.
Если радость горчит отравой,
То и счастье слезами кончится.
Все притихли. Эверт пел легко, все громче и громче, без кривляний или надрыва. Перебор лился из-под его пальцев, смешиваясь со словами, и спокойный его голос тревожил что-то глубоко внутри, словно и там была натянута тонкая невидимая струна.
– Ничего, что разодрано в клочья
Снова сердце… Сращу да склею.
Все отдал бы я, что имею,
Но к чему тебе доля волчья?
Жребий брошен, счета оплачены.
Бесприютна дорога стылая.
Так живи за двоих, любимая,
Мне иное судьбой назначено.
Голос становился глуше. А на лице Эверта появилась улыбка. И от нее, от этой тихой музыки, и от бесконечной горечи слов к горлу подступал комок, и хотелось выть от какой-то высшей несправедливости. Пару мгновений все так и сидели в тишине, словно и не заметили, что музыка кончилась. И прежде чем кто-то успел что-нибудь сказать, раздались новые аккорды, на сей раз громко и нахраписто.
– Ну что, погрустили, и хватит, – Диксон тряхнул головой, сразу перевоплощаясь в разбитного рубаху-парня.
У красотки Мэри шелковое платье.
У красотки Мэри шелковое платье.
Зал загудел: эту развеселую песню из популярного водевиля знали почти все. Разогретая публика принялась подпевать, а кое-кто даже попытался пуститься в пляс.
У красотки Мэри кружевной корсет.
Только жаль, что Мэри говорит мне «нет»!
Пока звучал гитарный проигрыш, Эверт наклонился к одной из девушек за нашим столом и о чем-то спросил на ушко. В ответ девица так громко крикнула «Ада!», что все стало ясно.
У милашки Ады сахарные ножки.
У милашки Ады сахарные ножки.
У милашки Ады бровки будто смоль.
Очень жаль, что Ада говорит «уволь».
Диксон игриво подмигнул Аде, та зарделась, а он уже обращался к ее соседке.
А у крошки Салли золотые кудри,
А у крошки Салли золотые кудри.
А у крошки Салли нежная душа.
Но и с ней мне тоже не светит ни шиша.
Игра стала ясна. Каждая девушка за столом – я, «сестрица», понятно, не в счет – по очереди называла свое имя и получала в свою честь разухабистый куплет, конец которого сопровождался взрывами хохота.
У малышки Рози тоненькая талия,
У малышки Рози тоненькая талия,
У малышки Рози щечки как рассвет.
Рози, кстати, тоже говорит мне «нет».
Последней свое имя назвала девица, весь вечер жмущаяся к новоиспеченному артисту.
У красотки Пэгги губы ярче клюквы,
У красотки Пэгги…
«Вместо носа брюква», – подсказала я громко. Эта Пэгги мне совершенно не нравилась. На лице Диксона, который не мог не слышать моего комментария, расцвела шальная улыбка.
У красотки Пэгги мягкая кровать.
Может, и удастся ягодку сорвать.
И с последним аккордом он привлек девицу поближе к себе (надо сказать, сделать это было довольно сложно, но он справился) и на несколько мгновений буквально впился губами в ее приоткрытый от удивления ротик.