Глава I
Однажды утром Эмма и Харриет вышли прогуляться, и разговоров о мистере Элтоне, по мнению Эммы, уже было предостаточно: и чтобы утешить Харриет, и чтобы искупить ее собственные прегрешения. На обратном пути она раз за разом ловко меняла предмет разговора, но стоило ей этому обрадоваться, как вдруг его имя звучало вновь. Когда Эмма заговорила о том, как тяжело приходится зимой беднякам, немедленно последовал жалостливый ответ:
– Мистер Элтон всегда так добр к беднякам!
Эмма поняла, что необходимо придумать что-то еще.
Они как раз подходили к дому миссис и мисс Бейтс, так что Эмма решила наведаться к ним в гости и, действуя с хозяйками сообща, увести мысли Харриет от мистера Элтона. Для такого визита не нужно было даже выдумывать повода – Бейтсы обожали гостей. К тому же Эмма знала, что те немногие, кто видел в ней недостатки, осуждали ее за безразличие к бедным дамам, у которых в жизни было не так уж много радостей.
Мистер Найтли и ее собственная совесть неоднократно ее в этом упрекали, однако – что поделать! – подобные визиты ей были неприятны, и ничто не заставило бы Эмму впустую тратить время на этих утомительных особ, а уж про каких-нибудь второсортных и третьесортных представителей хайберийского общества, которые вечно заходили к ним в гости, и подумать страшно. Словом, Эмма к Бейтсам заглядывала редко. Однако в этот раз она решила не проходить мимо и заметила подруге:
– По моим расчетам, Харриет, нам сейчас не грозит выслушивать очередное письмо от Джейн Фэрфакс.
Миссис и мисс Бейтс снимали в доме гостиный этаж, и там, в совсем небольшой квартирке, их единственном прибежище, сердечно и даже с благодарностью приняли гостий. Тихая опрятная старушка, вязавшая в самом теплом уголке, даже попыталась уступить место мисс Вудхаус, а ее суетливая и болтливая дочь была готова чуть ли не замучить их добротой и заботой: благодарила за визит, переживала, не промочили ли они ноги, искренне расспрашивала, как там здоровье мистера Вудхауса, радостно сообщала о добром здравии ее собственной матушки и вдобавок угощала пирогом со словами:
– К нам только что заходила миссис Коул, всего на десять минуточек, но она была так добра, что осталась на целый час! Так вот, она отведала кусочек пирога и любезно его похвалила. Мисс Вудхаус, мисс Смит, надеюсь, вы окажете нам честь отведать хотя бы по кусочку!
Несомненно, вслед за Коулами был упомянут и мистер Элтон. Они с мистером Коулом были хорошими друзьями, и недавно тот получил от мистера Элтона вести. Эмма уже знала, что их ждет: им во всех подробностях перескажут письмо и посетуют, как же давно он не возвращается, но оно и понятно, ведь он повсюду душа компании и желанный гость, а какой роскошный бал был у церемониймейстера!.. Эмма стойко выдержала весь этот поток мыслей, вовремя поддакивая и выказывая должный интерес, а заодно избавляя Харриет от необходимости что-либо говорить по этому поводу.
К этому она была готова, еще заходя в дом, однако полагала, что, обсудив во всех подробностях мистера Элтона, они перейдут на менее неприятные темы и заговорят обо всяких дамах и девицах Хайбери и их карточных вечерах. А вот к тому, что прозвучит имя Джейн Фэрфакс, она готова не была. Мисс Бейтс же довольно быстро перескочила от мистера Элтона снова к Коулам, а все для того, чтобы заговорить о письме от племянницы.
– Ах да!.. Мистер Элтон, как я понимаю… Что же касается танцев… Миссис Коул рассказывала мне о балах в Бате… Миссис Коул так любезно осталась у нас подольше, чтобы поговорить о Джейн. Она сразу же, как пришла, спросила, как там Джейн, они в ней души не чают! Всякий раз, когда она приезжает, миссис Коул к ней невероятно добра, и я должна признаться, что Джейн этого вполне заслуживает. Так вот, она сразу же спросила, есть ли хоть какие-то вести, и сказала: «Знаю, от Джейн вы в последнее время писем не получали, еще не то время месяца», – а я на это ответила: «Получали! Вот как раз сегодня утром!» Ох, как же она удивилась! Она тут же спросила: «Неужели? Как неожиданно! Расскажите же, что она пишет».
Эмма тут же улыбнулась и любезно поинтересовалась со всей необходимой вежливостью:
– Так у вас есть вести от мисс Фэрфакс? Какое счастье. Надеюсь, она в добром здравии?
– Да, благодарю! Вы так добры! – отвечала восторженная тетушка, суетливо пытаясь найти письмо. – Ах, вот же оно. Я помнила, что куда-то сюда его положила. Только вот случайно сверху корзинку для шитья поставила, и его не было видно, но я же совсем недавно держала его в руках, так что оно точно должно было лежать где-то тут. Я зачитывала его миссис Коул, и когда она ушла, я перечитывала его матушке, ведь для нее это такая радость – письмо от Джейн!.. Она всегда их просит по несколько раз перечитать, так что я точно была уверена, что оно где-то здесь, и вот оно, ровно под корзинкой! Раз уж вы так добры, что желаете послушать, о чем она пишет… Но прежде мне стоит, справедливости ради, извиниться за Джейн… письмо такое коротенькое… всего две странички, и то неполные, она вообще всегда сначала на страницу распишет, а потом половину вычеркнет. Матушка всегда удивляется, как это у меня получается там все разобрать. Она мне часто, когда мы только получаем письмо, говорит: «Ну, Хэтти, придется тебе потрудиться, чтобы разгадать все в этой головоломке». Верно я говорю, матушка? А я ей отвечаю: «Матушка, если б за вас некому было разгадывать, вы бы и сами изловчились и каждое словечко разобрали и прочитали». Конечно, зрение у матушки уже не то, что прежде, но в очках, слава богу, она все еще видит на удивление хорошо. Какое счастье! У матушки и вправду очки очень хорошие. Джейн, когда приезжает, часто говорит: «Бабушка, вы и сейчас так хорошо видите, а какое у вас, должно быть, острое зрение было раньше! И это при том, что вы всю жизнь занимаетесь рукоделием! Вот бы и мне мои глаза столь долго и верно прослужили».
Все это мисс Бейтс произнесла практически на одном дыхании и потому сделала небольшую паузу, чтобы передохнуть, в которую Эмма успела сказать что-то крайне обходительное про то, какой у мисс Фэрфакс чудесный почерк.
– Ваша доброта не знает границ! – отозвалась польщенная мисс Бейтс. – Как приятно слышать такой комплимент от знатока, ведь вы и сами прекрасно пишете! Несомненно, нет ценнее похвалы, чем от мисс Вудхаус. Матушка плохо слышит, она, знаете ли, немного глуховата. Матушка, – повысила она голос, обратившись к миссис Бейтс, – вы слышали, что так любезно сказала мисс Вудхаус о почерке Джейн?
И Эмма имела удовольствие еще несколько раз услышать из ее уст свой глупый комплимент, прежде чем добрая старушка смогла его наконец разобрать. Сама она тем временем пыталась изобрести, как бы ей повежливее сбежать и не выслушивать всякие письма Джейн Фэрфакс, и уж было решилась осуществить задуманное под каким-то незначительным предлогом, как мисс Бейтс вновь к ней обратилась:
– Знаете, матушку и глухой-то назвать трудно. Стоит повторить всего-то раза два-три да погромче, так она все услышит, да и к голосу моему привыкла. Но что поразительно: Джейн она всегда слышит куда лучше. Джейн всегда так четко говорит! Впрочем, ежели милая Джейн нас навестит, она, несомненно, убедится, что за два года бабушкин слух не ухудшился, а ведь два года – это в ее возрасте немало! Да, представляете, Джейн два года уже у нас не была. Мы впервые ее так долго не видели, и боюсь, едва ли успеем ей нарадоваться в этот раз – да, так я и сказала миссис Коул.
– Так вы скоро ждете мисс Фэрфакс?
– Да! На следующей неделе.
– И впрямь, какое счастье!
– Благодарю. Вы так добры. Да, на следующей неделе. Все так удивляются и, как и вы, радуются за нас. Я уверена, она будет счастлива повидаться со своими друзьями в Хайбери, а они – с нею. Да, она приедет в пятницу или в субботу, пока что не знает, когда именно, поскольку полковнику Кэмпбеллу самому понадобится экипаж в один из этих дней. Так любезно с их стороны предоставить ей повозку на весь путь! Но они, знаете, всегда так добры. Да-да, в пятницу или субботу. Так она и пишет. Поэтому и написала раньше обыкновенного, ведь, как мы говорим, по правилу, письмо должно было прийти не раньше следующего вторника или среды.
– Да, так я и думала. Даже боялась, что не услышу сегодня вестей о мисс Фэрфакс.
– Как любезно с вашей стороны! Если бы не такое особенное событие, то вестей бы и не было. А как матушка рада! Джейн сможет погостить у нас целых три месяца, не меньше. Она об этом пишет, сейчас я вам зачитаю. Видите ли, дело в том, что Кэмпбеллы едут в Ирландию. Миссис Диксон уговорила родителей приехать в гости. Они раньше лета вообще-то не собирались, но ей так не терпится скорее с ними увидеться. Понимаете, до ее свадьбы в октябре они ни разу не разлучались больше чем на неделю, и как же ей, должно быть, тяжко оказаться так далеко от родителей, в чужой стране – ой, хотела сказать в чужом краю, – а потому она написала матери… или отцу, я, признаться, не помню, но сейчас мы с вами все в письме Джейн прочтем!.. Так вот, она написала от себя и от имени мистера Диксона и просила их скорее приехать. Они встретят Кэмпбеллов в Дублине, и оттуда привезут в свое поместье, Бейликрейг, место наверняка необычайно красивое. Джейн наслышана о его красотах, я имею в виду, от мистера Диксона, вряд ли кто-то еще мог ей поведать. Это так естественно, что молодой человек, ухаживая за дамой, желает побольше рассказать ей о родовом гнезде, а поскольку Джейн часто прогуливалась с ними – ведь полковник и миссис Кэмпбелл очень настаивали, чтобы их дочь пореже виделась с мистером Диксоном наедине, и я их за это совершенно не виню, – то, разумеется, она слышала все, что он рассказывал мисс Кэмпбелл о родном доме в Ирландии. Она, кажется, где-то даже писала о том, что он показывал им собственные наброски с видами поместья. Полагаю, он очень приятный, очаровательный молодой человек. После всех его рассказов Джейн даже самой захотелось побывать в Ирландии.
В этот момент у Эммы закралось невероятное и занимательное подозрение касательно Джейн Фэрфакс, этого очаровательного мистера Диксона и того факта, что мисс Фэрфакс в Ирландию не едет. С коварным замыслом выяснить больше она сказала:
– Должно быть, вы очень рады. Повезло, что мисс Фэрфакс отпустили в Хайбери в такое время. Учитывая их с миссис Диксон тесную дружбу, едва ли можно было надеяться, что ей не придется сопровождать полковника и миссис Кэмпбелл.
– Верно, совершенно верно. Именно этого мы и боялись: вдруг она бы уехала на несколько месяцев в такую даль и не могла бы даже сюда добраться, случись у нас что. Но, как видите, все обернулось к лучшему. Они – мистер и миссис Диксон – ужасно хотят, чтобы она приехала с Кэмпбеллами, очень на это рассчитывают и невероятно любезно и настойчиво приглашают – вместе приглашают! – их посетить, сейчас я вам все зачитаю, причем мистер Диксон проявляет к ней столько же внимания, сколько и его жена. Какой очаровательный молодой человек! С тех пор как он оказал Джейн такую услугу в Уэймуте… Они тогда были на морской прогулке, и внезапно ветер так закрутил парус, что Джейн чуть не свалилась в воду – и обязательно бы свалилась, если бы мистер Диксон с величайшим присутствием духа не схватил ее… Думать обо всем этом не могу без содрогания!.. И вот с тех самых пор, как мы узнали эту историю, он мне и понравился!
– Однако, несмотря на просьбы друзей и собственное желание повидать Ирландию, мисс Фэрфакс все же предпочла посвятить время вам и миссис Бейтс?
– Да, и она сама так решила, это полностью ее выбор. Полковник и миссис Кэмпбелл считают, что она поступает правильно и лучшего совета они бы и сами дать не могли. К тому же они рады, что Джейн приедет на родной воздух, а то в последнее время она неважно себя чувствует.
– Очень жаль это слышать. В таком случае они рассудили верно. Но миссис Диксон наверняка невероятно расстроится. Миссис Диксон, как я понимаю, особой красотой не отличается? С мисс Фэрфакс вряд ли можно сравнить.
– Ох, что вы! И очень любезно с вашей стороны это говорить… Но сравнения и правда никакого. Мисс Кэмпбелл никогда ничем не выделялась, но зато как изысканна, как учтива!
– Ну это разумеется.
– Джейн, бедняжка, сильно простудилась! И давно, еще седьмого ноября – сейчас я вам все это прочитаю – да с тех пор никак и не поправится. Не правда ли, чересчур давно? Она нам раньше об этом не рассказывала, чтобы не тревожить. Как это на нее похоже! Всегда так о нас заботится! Однако чувствует она себя неважно, а потому Кэмпбеллы, ее добрые друзья, считают, что лучше ей отправиться домой, в родной климат. Они не сомневаются, что за три-четыре месяца в Хайбери она полностью поправится, и понятное дело: если уж нездоровится, то лучше поехать к нам, а не в Ирландию. Кто еще сможет о ней позаботиться так, как мы?
– Как по мне, лучше плана не придумаешь.
– Так что она приедет в следующую пятницу или субботу, а в следующий понедельник Кэмпбеллы отправятся в Холихед, так она и пишет, сейчас убедитесь. Так неожиданно! Можете догадаться, дорогая мисс Вудхаус, как я разволновалась! Если бы еще не эта простуда… Боюсь, она исхудала и выглядит неважно. Раз уж мы об этом заговорили, должна рассказать, какая неприятность со мной приключилась. Я всегда письма Джейн сначала читаю про себя, а уже потом вслух для матушки, да, а то вдруг там окажется какая-нибудь весть, которая ее расстроит. Джейн сама меня об этом попросила, так что именно так я всегда и делаю. Вот и в этот раз я прибегла к привычной предосторожности, но как только дошла до строк о том, что ей нездоровится, как с испугу не сумела сдержаться и воскликнула: «Божечки! Бедняжка Джейн заболела!» – а матушка все это время начеку была, она все слышала и ужасно встревожилась. А когда я стала читать дальше, то обнаружилось, что все отнюдь не так плохо, как я вообразила себе вначале, так что я поспешила ее успокоить, и теперь она уже не так волнуется за Джейн. Если Джейн в скором времени не поправится, мы вызовем мистера Перри. На расходы скупиться не станем, и хотя он так щедр и так любит Джейн, что не захочет брать плату за визит, мы все же этого не допустим. У него ведь жена и дети, и он не может тратить свое время даром. Ну, в общих чертах о том, что пишет Джейн, я рассказала, давайте же теперь перечитаем письмо целиком. Уверена, ее слова звучат гораздо лучше, чем мой пересказ.
– Боюсь, нам пора уходить, – сказала Эмма, бросив взгляд на Харриет и поднимаясь с места, – батюшка нас уже ждет. Я и не думала, то есть я хочу сказать, что когда шла к вам, то полагала, что мы зайдем всего лишь минут на пять. Я заглянула только потому, что не могла пройти мимо, не справившись о здоровье миссис Бейтс, а затем задержалась по столь приятному поводу! Но нам, к сожалению, пора идти.
Всевозможные уговоры остаться оказались безуспешны. Наконец счастливая Эмма оказалась на улице: и хоть ей немало рассказали против ее воли и пришлось все-таки выслушать во всех подробностях содержание письма Джейн Фэрфакс, само письмо ей слушать не потребовалось.
Глава II
Джейн Фэрфакс была сиротой, единственным ребенком младшей дочери миссис Бейтс.
Свадьба лейтенанта Н-ского пехотного полка Фэрфакса и мисс Джейн Бейтс в свое время стала славным и радостным событием, полным надежд и предвкушений. Однако лейтенант погиб в войне на чужбине, а вдова угасла от чахотки и горя, так что теперь от их брака остались лишь горькие воспоминания и дочка.
Родилась она в Хайбери, и когда в три года малютка осталась без матери, то стала предметом заботы, утешения и обожания бабушки и тетушки. Казалось, ей было суждено остаться там на всю жизнь, получить скромное образование, доступное по их небольшим средствам, и вырасти, не имея тех преимуществ, что дают положение и связи, а располагая лишь дарами, посланными ей природой: приятной внешностью, незаурядным умом и добрыми, любящими родственницами.
Однако благодаря сочувствию одного из друзей ее отца судьба малютки решилась иначе. Полковник Кэмпбелл всегда высоко ценил Фэрфакса, считал его превосходным офицером и в высшей степени достойным молодым человеком и к тому же чувствовал себя перед ним в долгу: Фэрфакс выходил полковника, когда тот лежал с тяжелым тифом – спас ему жизнь. Полковник этого не забыл даже спустя несколько лет после смерти бедного Фэрфакса. Когда он наконец смог вернуться в Англию, то нашел сиротку и сделал все возможное, чтобы облегчить ее судьбу. Полковник Кэмпбелл был женат, из всех его детей выжила только дочка, примерно одного возраста с Джейн. Джейн стала частой гостьей и любимицей Кэмпбеллов. Ей шел девятый год, когда расположение родной дочери и его собственное желание быть истинным другом сподвигли полковника Кэмпбелла взять на себя все расходы по ее образованию. Бейтсы согласились, и с тех пор Джейн стала жить у Кэмпбеллов, лишь время от времени навещая бабушку и тетю.
Было решено, что она выучится и станет учительницей, поскольку тех ста фунтов, что оставил ей в наследство отец, не хватило бы для независимой жизни. Обеспечить ее иным образом полковник Кэмпбелл не мог: несмотря на неплохое жалованье и наследство, его состояние было совсем невелико и полностью составляло приданое дочери. Однако он надеялся, что, получив образование, девочка сможет впоследствии обеспечить себя сама.
Такова была история Джейн Фэрфакс. Она попала в хорошие руки: Кэмпбеллы дали ей превосходное образование и были неизменно добры. Жизнь в кругу людей здравомыслящих и просвещенных наделила ее душу и разум всеми преимуществами, какие только может предоставить хорошее воспитание, а поскольку жили Кэмпбеллы в Лондоне, то все, даже самые незначительные таланты Джейн взращивались и развивались стараниями наилучших наставников. Ее характер и способности полностью отвечали стараниям друзей, и лет в восемнадцать-девятнадцать она, сколько позволял такой юный возраст, уже была готова заботиться о детях и сама стать наставницей. Однако Кэмпбеллы ее так полюбили, что не желали расставаться. Ни полковник, ни его жена не хотели приближать час разлуки, а их дочь и вовсе бы ее не вынесла. Роковой день отсрочили. Быстро решили, что Джейн еще слишком юна, и она осталась с ними, продолжая, словно вторая дочь, наслаждаться всеми скромными удовольствиями светского общества и разумно сочетая развлечения с делами домашними. Лишь один во всем этом был недостаток: здравый ум напоминал Джейн, что вечно такая жизнь продолжаться не будет.
Любовь всего семейства и в особенности теплая привязанность дочери делали им еще бо́льшую честь потому, что и по красоте, и по способностям Джейн явно затмевала юную мисс Кэмпбелл. Та, разумеется, видела, что природа наградила подругу более привлекательной внешностью, а ее родители понимали, что Джейн превосходит их дочь и в знаниях. Но несмотря на это, их дружба оставалась крепкой, и они все время проводили вместе до самой свадьбы мисс Кэмпбелл, которая – по прихоти судьбы, что частенько обманывает всеобщие ожидания и наделяет любовью обладателей средних качеств, а не превосходных – практически с первой встречи завладела сердцем мистера Диксона, богатого и достойного молодого человека. Так она счастливо вышла замуж и устроила свою судьбу, в то время как Джейн Фэрфакс предстояло трудом зарабатывать себе на хлеб.
Произошло это все совсем недавно – наименее удачливая из двух подруг еще даже не успела вступить на предназначенный ей путь, хотя уже достигла того возраста, который сама себе для него назначила. Она уже давно решила, что покинет Кэмпбеллов в двадцать один год: словно верная послушница, дала слово принести в жертву свою прошлую жизнь, отказаться от всех светских удовольствий, от общения со всеми здравомыслящими и равными ей людьми, от покоя и надежд и смиренно наложить на себя вечную епитимию.
Здравый смысл полковника и миссис Кэмпбелл говорил им не противиться подобному решению, как бы сильно этого ни хотелось. Покуда они живы, ей не было нужды идти на жертвы, их дом навсегда мог бы остаться ее домом. Даже ради собственного спокойствия они бы предпочли ее удержать, но понимали, что это было бы эгоистично: чем раньше случится неизбежное, тем лучше. Теперь полковник с женой даже думали, что, возможно, в свое время добрее и мудрее было бы воспротивиться соблазну и не удерживать Джейн дольше положенного. Тогда она не вкусила бы радостей праздной жизни, от которых ей нынче предстояло отказаться. И все равно, любя Джейн, они были готовы ухватиться за любой разумный повод, чтобы отсрочить ненавистную минуту расставания. С самой свадьбы их дочери Джейн нездоровилось, и покуда она не поправится окончательно, Кэмпбеллы запретили ей приступать к работе, которая мало того что несовместима с обессиленным телом и ослабшим духом, но и даже при самых благоприятных обстоятельствах требует чего-то большего, чем просто крепкое здоровье и совершенный ум.
Объясняя в письме Бейтсам, почему она не едет в Ирландию, Джейн сообщила чистую правду, хотя и не всю. Она сама приняла решение провести это время в Хайбери и посвятить своим добрейшим родственницам, которые в ней души не чают, свои, возможно, последние месяцы полной свободы. Кэмпбеллы, по той или иной причине – а может, и по нескольким – с готовностью дали свое согласие, признав, что несколько месяцев на родине повлияют на ее здоровье куда лучше любых иных средств. Итак, она твердо решилась приехать, и жителям Хайбери вместо долгожданного, неповторимого и никому не известного мистера Фрэнка Черчилля предстояло довольствоваться Джейн Фэрфакс, с последнего визита которой прошло всего два года.
Эмма расстроилась: три месяца любезничать с человеком, который ей не нравится! Причем в большей степени, чем ей хотелось бы, но в меньшей, чем положено! В чем же причина такой неприязни к Джейн Фэрфакс, ответить было трудно. Мистер Найтли однажды заметил: все потому, что Эмме и самой хочется в глазах окружающих выглядеть столь одаренной и просвещенной девушкой, какую она признаёт в Джейн. И хотя Эмма тогда с негодованием отвергла сии обвинения, в минуты одиноких размышлений ее совесть не позволяла ей врать самой себе. Однако, все же стараясь найти себе оправдания, Эмма думала: «С этой Джейн невозможно подружиться. Уж не знаю, как это выходит, но она всегда такая холодная и сдержанная!.. И это ее безразличие к тому, какого о ней мнения другие… А ее тетушка! Все время болтает без умолку!.. А как с ней вечно все носятся!.. И отчего-то вдруг вообразили, что раз мы сверстницы, то просто обязаны быть близкими подругами». Такие Эмма выдумывала причины, а лучших найти не могла.
Эта неприязнь была столь несправедлива, а каждый приписываемый недостаток – столь преувеличен воображением, что всякий раз, увидев Джейн Фэрфакс вновь спустя долгое время, Эмма невольно понимала, что наговаривает на нее незаслуженно. Вот и теперь, когда она, по всем правилам, пришла поприветствовать Джейн, Эмма немало поразилась тем самым манерам и той внешности, которые она все два года так презирала. Джейн Фэрфакс была очень изящна, поразительно изящна, а изящество Эмма ценила превыше всего. Весь ее облик отличался особенной грацией: она была замечательного роста – ее любой бы назвал высокой, но не высоченной, – не полная, но и не слишком худая, хотя из-за едва заметной болезненности была ближе скорее ко второму из двух зол. Эмма не могла не оценить красоту Джейн по достоинству. Черты ее лица были неправильными, но невероятно радовали взор, а с прошлого своего приезда она еще больше похорошела. Эмма всегда признавала красоту ее глубоких серых глаз, темных ресниц и бровей, но в этот раз даже кожа, к которой она привыкла придираться и называть ее чересчур бледной, показалась ей столь чистой и нежной, что румянец, пожалуй, тут был даже ни к чему. То была красота, полная изящества, и Эмма, честно следуя своим принципам, не могла ей не восхититься: в Хайбери с истинным изяществом, будь то внешним или внутренним, она встречалась редко. Джейн, как бы заурядно это ни звучало, выделялась и привлекала взгляд.
Словом, во время первого визита Эмма сидела и смотрела на Джейн Фэрфакс довольная вдвойне: прекрасной внешностью, которая радовала глаз, и своей способностью воздать ей должное. Отныне она решила относиться к ней благосклонно. Когда она вспомнила ее историю, ее участь, когда осознала, с какой жизнью предстоит столкнуться этой красоте и этому изяществу, то все иные чувства уступили место сопереживанию и уважению, особенно учитывая вполне естественно предполагаемую Эммой и очень, на ее взгляд, вероятную влюбленность Джейн в мистера Диксона. В этом случае еще более благородна и достойна сострадания была жертва, которую она решила принести. Эмма теперь готова была оправдать ее за попытку увести мистера Диксона от жены и за любые другие проступки, в которых успела обвинить Джейн ее фантазия. Если в этой истории и была любовь, то, вероятнее всего, невинная, безответная и несчастная. Джейн, по всей видимости, неосознанно впитывала горький яд, участвуя в беседах мистера Диксона и ее подруги, а теперь из самых лучших, самых чистых побуждений отказывалась от поездки в Ирландию, твердо решив отдалиться от него и его семьи, как можно скорее ступив на путь тяжкого труда.
В общем, уходила от них Эмма в таких нежных и добрых чувствах, что по пути домой стала мысленно перебирать всех местных кавалеров и вздыхать, что в Хайбери достойного кандидата, способного обеспечить Джейн независимое будущее, она не найдет.
То были порывы похвальные, однако недолговечные. Эмма успела заявить мистеру Найтли:
– Она и правда хорошенькая, даже больше чем просто хорошенькая!
Однако вскоре Джейн с бабушкой и теткой посетили Хартфилд, и все вернулось на круги своя. Эмма, уже было готовая отречься от былых предубеждений и ошибок и заявить во всеуслышанье об их вечной с Джейн Фэрфакс дружбе, вновь почувствовала раздражение. Тетушка, как всегда, болтала без умолку и утомляла даже больше обыкновенного, ведь теперь к дифирамбам, посвященным племяннице, добавилось беспокойство за ее здоровье. Так что им пришлось выслушивать, что за завтраком Джейн съела совсем маленький кусочек хлебушка с маслом, а за обедом вот такой крошечный кусочек баранины, а потом еще и с восторгами разглядывать новые чепчики и мешочки для рукоделия, которые она привезла бабушке и тетушке. Благосклонности Эммы пришел конец. Они принесли ноты, Эмму попросили сыграть, но благодарили и хвалили ужасно неискренне, словно все это задумывалось лишь для того, чтобы вслед показать превосходство Джейн. И что хуже всего, она была так холодна и сдержанна! Совершенно не делилась своим мнением. Надев маску вежливости, она, казалось, была решительно настроена молчать. Отталкивающая и подозрительная осторожность.
Но сдержаннее всего – хотя еще сдержаннее быть, казалось, невозможно – она говорила об Уэймуте и Диксонах. Похоже, Джейн твердо решила не раскрывать никому, каков мистер Диксон, как она оценивает его общество и хорошая ли вышла партия. Она отзывалась обо всем спокойно и доброжелательно, ничего не подчеркивая и не выделяя. И напрасно. Эмма заметила неискренность и вернулась к своим первоначальным подозрениям. Видимо, Джейн все-таки было что скрывать, помимо собственных чувств: вероятно, мистер Диксон почти отдал предпочтение не мисс Кэмпбелл и остался с ней только ради приданого в двенадцать тысяч фунтов.
Подобная сдержанность проявлялась в разговоре на любые темы. Джейн Фэрфакс и мистер Фрэнк Черчилль были в Уэймуте в одно время. Эмма знала, что они были друг другу представлены, но не добилась от нее ни слова о том, что же он представляет собой в действительности.
– Хорош ли он собою?
– Полагаю, его считают видным молодым человеком.
– Любезен ли он?
– Все его таковым находят.
– Производит ли он впечатление человека разумного и просвещенного?
– На водах или при коротких встречах в Лондоне такое о человеке понять трудно. Мы так недолго знакомы с мистером Черчиллем, что я вряд ли могу судить даже о его манерах. Однако все их находят прекрасными.
Уж такого Эмма простить никак не могла.
Глава III
Эмма ее простить не могла, однако мистер Найтли, который также почтил их своим присутствием в тот вечер, не заметил ни раздражения Эммы, ни поводов к нему. Он со стороны обеих дам отметил лишь должное внимание и учтивость, а потому, придя на следующее утро в Хартфилд по делам к мистеру Вудхаусу, с одобрением отозвался о поведении Эммы – не так открыто, как если бы в комнате не было ее отца, однако достаточно недвусмысленно, чтобы та его поняла. Он привык считать, что Эмма относится к Джейн несправедливо, а потому с большим удовольствием отметил перемену к лучшему.
– Очень приятный вечер, – начал он, объяснив мистеру Вудхаусу все необходимое и убрав свои бумаги, – невероятно приятный. Вы и мисс Фэрфакс очень порадовали нас своей игрой. Сэр, я даже не могу назвать большей роскоши, чем целый вечер наслаждаться обществом столь прекрасных дам, готовых порадовать нас то разговором, то музыкой. Эмма, уверен, что мисс Фэрфакс хорошо провела вечер. Вы постарались на славу. Я рад, что вы просили ее играть так много: у миссис Бейтс нет инструмента, и она наверняка по этому скучала.
– Рада, что вам понравилось, – с улыбкой отозвалась Эмма, – но все же, надеюсь, наши гости нечасто бывают обделены моим вниманием.
– Что ты, голубушка, – поспешил заверить ее отец, – конечно, нет. Никто не сравнится с тобой во внимательности и гостеприимстве. Я бы даже сказал, что ты чересчур внимательна. Вот вчера, например, гостям предлагали булочки несколько раз – по-моему, хватило бы и одного.
– Да, не смею обвинять вас в невнимательности – почти одновременно с ним заметил мистер Найтли, – как и в отсутствии хороших манер или проницательности. Так что, полагаю, вы меня поняли.
Лукавый взгляд Эммы, казалось, говорил: «Прекрасно поняла», – однако вслух она произнесла лишь:
– Мисс Фэрфакс очень сдержанна.
– Да, немного, о чем я вам всегда и говорю. Но это все от застенчивости, и вскоре вы эту стену преодолеете. Ту же сдержанность, в основе которой лежит благоразумие, следует уважать.
– Вы находите ее застенчивой. Я – нет.
– Милая моя Эмма, – сказал он, пересаживаясь к ней поближе, – надеюсь, вы не хотите мне сказать, что вчерашний вечер вам не понравился?
– Ну что вы! Я ведь так упорно задавала вопросы, а получила удивительно мало ответов. Как такое может не понравиться?
– Жаль, – только и ответил он.
– Надеюсь, вечер всем понравился, – в свойственной ему мягкой манере сказал мистер Вудхаус. – Мне – очень. В один момент мне показалось, что камин слишком жарко растоплен, но потом я немножко, совсем чуть-чуть, отодвинул стул, и жар мне уже не мешал. Мисс Бейтс была очень разговорчива и весела, впрочем, как и всегда, правда, иногда она говорит чересчур уж быстро. Но даже при этом она весьма мила, и миссис Бейтс тоже – на свой лад. Люблю старых друзей. И мисс Джейн Фэрфакс – прелестнейшая особа, хорошенькая и прекрасно воспитана. Уверен, мистер Найтли, ей вечер понравился, потому что с ней была Эмма.
– Верно, сэр, а Эмме – потому что с ней была мисс Фэрфакс.
Эмма видела, что он расстроен, и, желая хотя бы на время его успокоить, с неподдельной искренностью произнесла:
– Она невероятно изящное создание, от которого трудно оторвать взгляд. Я всегда с восхищением ею любуюсь и от всего сердца ей сочувствую.
Мистер Найтли не смог скрыть, что эти слова его немало порадовали, но прежде чем он успел что-либо ответить, мистер Вудхаус, который все еще думал о Бейтсах, сказал:
– Как жаль, что они живут в столь стесненных обстоятельствах! Ужасно жаль! Мне всегда хочется… но как же мало мы можем сделать для них, не обидев… подарить что-то незначительное, но особенное… У нас сегодня закололи хорошую свинку, и Эмма хочет отправить им окорок или филейную часть, нет ничего вкуснее и нежнее! Лучше хартфилдской свинины не найти. Эмма, милая, хорошо бы, чтобы они нарезали ее и обжарили, как это делают у нас, без всякого жира, и чтобы ни в коем случае не запекали! Ни один желудок не выдержит запеченной свинины… Лучше тогда отправить окорок, да, голубушка?
– Папенька, я отправила им всю заднюю часть целиком – знала, что так вы и захотите. Окорочок они засолят, будет очень вкусно, а филе сразу приготовят как захотят.
– Молодец, душенька, замечательно! Как же я сам об этом не подумал, прекрасное решение. Главное, чтобы окорок не пересолили. Если он не пересолен да хорошо отварен, как у нашего Сэрли, и если кушать его понемножку с вареной репой, морковкой и пастернаком, то для здоровья это совсем не вредно.
– Эмма, – спустя некоторое время сказал мистер Найтли, – у меня для вас новость. Вы ведь любите новости, а по пути сюда я узнал кое-что любопытное, уверен, вам понравится.
– Новость! Да, я всегда рада новостям. Что же случилось? Почему вы так улыбаетесь? Где вы ее услышали? В Рэндаллсе?
Он успел промолвить лишь:
– Нет, в Рэндаллс я не заходил. – И тут дверь распахнулась, и в комнату вошли мисс Фэрфакс и мисс Бейтс, которая даже не знала, с чего начать: с благодарностей или с новостей. Мистер Найтли понял, что момент упущен и что теперь он не сможет вставить и слова.
– Сэр! Ох! Как вы поживаете? Дорогая мисс Вудхаус! У меня нет слов! Какая чудесная свинина! Вы слишком добры! Слышали новости? Мистер Элтон женится.
Эмма в последнее время и думать не думала о мистере Элтоне, и новость застала ее врасплох: услышав его имя, она невольно вздрогнула и слегка покраснела.
– А вот и новость. Я подумал, вам будет интересно, – с улыбкой сказал мистер Найтли, вспоминая их давнишний разговор на эту тему.
– Мистер Найтли! А вы откуда знаете? – воскликнула мисс Бейтс. – Кто мог вам сказать? Не прошло и пяти минут, как я – да, не могло пройти и пяти… ну, может, десяти минут – как я получила записку от миссис Коул. Я уже готова была идти, уже надела капор и курточку, только хотела к Пэтти насчет свинины спуститься… а Джейн тогда в коридоре стояла – да, Джейн? – так вот, матушка беспокоилась, подойдет ли хоть одна наша кастрюля для засолки. Поэтому я и хотела спуститься проверить, а Джейн сказала: «Давайте лучше я спущусь? Вы, кажется, немного простудились, а Пэтти как раз вымыла кухню». «Ах, милая», – только и сказала я, и тут и принесли записку. Некая мисс Хокинс – больше ничего не известно. Мисс Хокинс из Бата. Но позвольте, мистер Найтли, откуда же об этом ведаете вы? Миссис Коул, узнав все, сразу же написала мне. Что это некая мисс Хокинс…
– Я полтора часа назад был у мистера Коула по делам. Когда я вошел, он как раз дочитал письмо мистера Элтона и сразу дал его мне.
– Ах! Это все довольно… Кажется, давно не было у нас таких любопытных новостей. Сэр, вы чересчур щедры. Матушка просила передать вам привет, и почтение, и тысячу благодарностей. Мы перед вами в вечном долгу.
– Мы считаем, – вступил мистер Вудхаус, – и совершенно справедливо считаем, что наша хартфилдская свинина лучше любой другой, а потому для нас с Эммой величайшее удовольствие…
– Ах, сэр! Как говорит наша матушка, наши друзья слишком к нам добры. Не будучи богатыми, мы можем похвастать тем, что у нас есть все, чего мы только можем пожелать. Найдутся ли еще на свете такие люди? Уж мы точно можем сказать: «Прекрасна доля, выпавшая нам, и восхитительно наше наследство»[7]. Значит, мистер Найтли, вы своими глазами видели это письмо, и что же…
– Оно короткое – мистер Элтон всего лишь объявляет о помолвке – но, разумеется, весьма радостное. – Мистер Найтли бросил лукавый взгляд на Эмму. – Он с превеликим удовольствием сообщает… Не помню точных слов, впрочем, это и не важно. Как вы и сказали, он женится на мисс Хокинс. Судя по его тону, дело решилось недавно.
– Мистер Элтон женится! – вскричала Эмма, вновь обретя дар речи. – Это, несомненно, для всех нас радостная весть.
– Он еще слишком молод, чтобы жениться, – заметил мистер Вудхаус. – Лучше бы он не спешил. По-моему, ему и так жилось хорошо. Мы всегда были рады видеть его в Хартфилде.
– Мисс Вудхаус, у нас появится новая соседка! – весело воскликнула мисс Бейтс. – А как матушка довольна! Ей было так грустно, что бедный домик викария стоит без хозяйки. Спору нет, замечательные новости. Джейн, ты ведь никогда не видела мистера Элтона! Неудивительно, что тебе не терпится с ним познакомиться.
По виду Джейн вряд ли можно было предположить, что ей не терпится познакомиться с мистером Элтоном.
– Да, я… Никогда не видела мистера Элтона, – отозвалась она, вздрогнув от внезапности. – Он… он высок ростом?
– Что же это за вопрос такой? – удивилась Эмма. – Батюшка мой скажет «да», мистер Найтли – «нет», а мы с мисс Бейтс – что ни низок, ни высок, а в самую пору. Мисс Фэрфакс, когда вы поживете с нами подольше, то поймете, что мистер Элтон для всего Хайбери – образец совершенства: как внешнего, так и внутреннего.
– Совершенно верно, мисс Вудхаус, так и будет. Он превосходный молодой человек. Джейн, разве ты не помнишь, я вчера тебе рассказывала, что он ростом точно как мистер Перри. Мисс Хокинс, осмелюсь предположить, прекрасная особа. Он всегда столь внимателен к моей матушке: усаживает ее на скамью для семьи викария, чтобы она лучше слышала. Она, знаете, немного глуховата – не то чтобы совсем ничего не слышит, но иногда нужно несколько раз повторить. Джейн говорит, полковник Кэмпбелл тоже туг на ухо. Он надеялся, что ему помогут теплые ванны, но никакой пользы они не принесли. Знаете, полковник Кэмпбелл словно наш ангел-хранитель. И мистер Диксон, кажется, замечательный молодой человек, ему под стать. Какое счастье, когда жизнь сводит хороших людей – непременно сводит! Вот поженятся мистер Элтон и мисс Хокинс. Коулы тоже – прекрасные люди, и Перри: в жизни не видела четы лучше и счастливее, чем мистер и миссис Перри. Сэр, я уверена, – продолжала она, обращаясь к мистеру Вудхаусу, – в мире мало существует мест с таким чудесным обществом, как в Хайбери. Я всегда говорю, что нам очень повезло с соседями. Мистер Вудхаус, если у моей матушки и есть любимое блюдо, то это свинина – запеченная свинина…
– О самой мисс Хокинс, полагаю, и о том, сколько они знакомы, ничего не известно, – вмешалась Эмма. – Наверное, недолго. Он уехал всего четыре недели назад.
Ответов на эти вопросы ни у кого не оказалось, и, порассуждав еще немного подобным образом вслух, Эмма сказала:
– Вы молчите, мисс Фэрфакс, но надеюсь, и для вас эти новости составляют интерес. Ведь благодаря свадьбе мисс Кэмпбелл вы в последнее время столько всего услышали и повидали, были так вовлечены в подобные дела, что мы просто не простим вам безучастия к мистеру Элтону и мисс Хокинс.
– Когда я с мистером Элтоном познакомлюсь, – откликнулась Джейн, – то, несомненно, пробудится и интерес, а раньше – вряд ли. А поскольку прошло уже несколько месяцев с тех пор, как мисс Кэмпбелл вышла замуж, мои воспоминания не так свежи.
– Да, мисс Вудхаус, как вы и сказали, он уехал всего четыре недели назад, – встрепенулась мисс Бейтс, – вчера как раз ровно четыре недели и было. Некая мисс Хокинс! А я-то всегда надеялась, что отыщется невеста и в наших краях, не то чтобы я… Как-то миссис Коул мне намекнула… Но я сразу сказала: «Нет, мистер Элтон, конечно, достойнейший молодой человек, но…» Да, в общем-то, я и сама в таких делах недогадлива, чего лукавить. Вижу только очевидное. Но все же никто бы не удивился, если бы мистер Элтон решился… Мисс Вудхаус так любезно не останавливает мою болтовню. Она знает, что я ни за что не скажу ничего обидного. Как поживает мисс Смит? Она, кажется, уже совсем поправилась. Были ли вести от миссис Найтли? Ах, ее чудесные малютки. Джейн, знаешь, я всегда представляю, что мистер Диксон похож на мистера Джона Найтли. Я имею в виду, внешне – высокий и с таким взглядом – и не очень разговорчивый.
– Совсем нет, дорогая тетушка, они ничуть не похожи.
– Как странно! Хотя заочно трудно составить себе верное представление. Тут все зависит от воображения. Ты рассказывала, что мистера Диксона красивым, грубо говоря, не назовешь?
– Красивым! Нет-нет! Отнюдь. Скорее он неказист. Я ведь говорила вам, что он неказист.
– Но, милая, ведь ты сказала, что мисс Кэмпбелл бы его неказистым не назвала и что ты сама…
– Ах, моя оценка ровным счетом ничего не значит. Если я человека жалую, то и внешность его нахожу привлекательной. Но на общий взгляд, он, полагаю, неказист.
– Что ж, Джейн, милая, полагаю, нам уже пора. Небо, я смотрю, хмурится, и бабушка станет волноваться. Дорогая мисс Вудхаус, вы так гостеприимны, но, боюсь, все же мы пойдем. Замечательные новости. По пути зайду еще к миссис Коул на пару минут, а ты, Джейн, сразу домой иди, а то еще под дождь попадешь! Мы находим, что в Хайбери ей стало получше. Да, определенно, хвала небесам. К миссис Годдард заходить не буду, она – представьте себе! – предпочитает вареную свинину. Вот приготовим окорок, тогда другое дело. До свидания, дорогой мистер Вудхаус. О! Мистер Найтли тоже уходит. Как замечательно! Если Джейн устанет, вы, я уверена, подадите ей руку… Мистер Элтон и мисс Хокинс!.. Что ж, до свидания!
Оставшись наедине с отцом, Эмма рассеянно слушала его сетования, что молодые люди нынче слишком рано женятся, да еще и на неизвестных в родных краях девицах, а сама тем временем размышляла об услышанном. Ее новость позабавила и обрадовала: мистер Элтон, очевидно, страдал недолго. А вот Харриет было жаль, наверняка она расстроится. Эмма лишь надеялась, что, рассказав ей новость первой, сможет смягчить удар. Харриет как раз скоро должна была прийти. А вдруг она встретит мисс Бейтс по пути!.. Начинал накрапывать дождь, и Эмме оставалось лишь надеяться, что Харриет задержится перед выходом из пансиона. А что, если до миссис Годдард новости тоже уже дошли? Тогда надежды подготовить бедную Харриет к горьким вестям, несомненно, рухнут.
Дождь оказался сильным, но коротким. Не прошло и пяти минут, как прибежала Харриет, и весь ее разгоряченный, взволнованный вид явно говорил Эмме о том, что она спешила в Хартфилд чем-то поделиться. В подтверждение этой догадки Харриет воскликнула:
– Мисс Вудхаус, вы не представляете, что случилось!
Эмма поняла: удар был нанесен. Теперь лучшее, что она могла сделать для подруги, – это внимательно ее выслушать:
– Я вышла от миссис Годдард полчаса назад и, конечно, боялась, что в любой момент польет дождь, но все равно надеялась добежать до Хартфилда раньше. И вот я скорее поспешила к вам, но по пути как раз проходила домик портнихи, которая шьет мне платье, так что решила быстренько заглянуть и проверить, как продвигается дело, всего на полминутки, но когда пошла дальше, тут уж начался такой дождь! Я не знала, что же делать, и побежала вперед, а там по пути встретился магазинчик Форда, – торопливо рассказывала Харриет. У Форда торговали шерстяными и льняными тканями, а также всякой галантереей, словом, его лавка считалась в Хайбери самой большой и модной. – Я там просидела, наверное, минут десять, ни о чем не думая, ничего не подозревая, как вдруг! Только представьте себе, кто заходит… Такое странное совпадение… Хотя они, конечно, всегда делают покупки у Форда… Словом, заходят Элизабет Мартин и ее брат! Ах, мисс Вудхаус! Вы только подумайте. Я там чуть в обморок не упала. Я сидела и не знала, что же мне делать. Элизабет меня сразу заметила, а он – нет, складывал зонтик. Уверена, она меня заметила, но тут же отвернулась и не подала виду, и они прошли в дальний угол, а я все сидела рядом с выходом! Ах, боже мой! Какой кошмар! Наверное, я так побелела, что сливалась со своим платьем. Из-за дождя я не могла выйти, и мне просто хотелось сквозь землю провалиться… Ах, мисс Вудхаус, просто представьте! В общем, в конце концов он, вероятно, обернулся и увидел меня, поскольку они уже не обращали внимания на покупки, а перешептывались – обо мне, я уверена! Мне показалось, он ее просил заговорить со мной – как вы думаете, мисс Вудхаус? Потому что она тут же подошла и спросила, как я поживаю, и, кажется, была готова протянуть мне руку, если я отвечу тем же. Раньше она, конечно, совсем по-другому со мной держалась, теперь все переменилось… Но она хотя бы старалась быть очень дружелюбной, и мы пожали друг другу руки и еще немного поговорили, но я даже не помню, что отвечала… Я вся дрожала! Помню, она сказала, как жаль, что мы теперь совсем не видимся, я была поражена такой добротой! Ах, мисс Вудхаус, как же ужасно я себя чувствовала! Тут уже начало проясняться, и я решительно собралась уходить, а потом… вы только представьте!.. Я увидела, что он тоже ко мне идет… Знаете, так медленно, как будто не знает, что же ему делать. И он подошел ко мне и заговорил, и я ответила… И так минуту простояла и чувствовала себя так худо, словами даже не передать! Потом я наконец решилась и сказала, что дождь уже перестал и мне пора идти. И вот я наконец вышла и прошла всего ярда три, как тут внезапно он меня догнал и сказал только, что ежели я иду в Хартфилд, то мне лучше сделать крюк мимо конюшен мистера Коула, потому что самый короткий путь наверняка размыло после дождя. Ах, боже мой! Мне казалось, я именно там на месте и умру! И я сказала, что очень ему обязана, – понимаете, я ведь не могла его не поблагодарить! И он вернулся к Элизабет, а я пошла по дороге мимо конюшен – да, кажется, там… Я тогда совсем не понимала, где я и как иду. Ах, мисс Вудхаус! Я бы что угодно на свете вынесла, лишь бы всего этого не произошло. Но, знаете, все равно мне было приятно от того, как он был со мной добр и любезен. И Элизабет тоже… Ах! Мисс Вудхаус, поговорите же со мной, успокойте меня.
Эмма всей душой желала ей помочь, однако не сразу смогла подобрать нужные слова. Ей прежде необходимо было немного поразмыслить. Она и сама в некоторой степени разволновалась. Поведение молодого человека и его сестры говорило об их искренних чувствах, и Эмме невольно стало их жаль. Судя по рассказу Харриет, в их манере держаться угадывались оскорбленная любовь и настоящая нежность. Впрочем, Эмма и прежде считала Мартинов людьми благонамеренными и порядочными, не становился же союз с мистером Мартином от этого более желанным? Глупо было менять свое мнение из-за такого пустяка. Разумеется, ему – да и всей их семье – обидно упустить подобную партию. В них говорила не только любовь, но и честолюбие. Наверняка они рассчитывали возвыситься за счет Харриет, да и разумно ли доверять в таком деле ее рассказам? Она столь впечатлительная, столь неразборчивая… Много ли значит ее похвала?
Эмма взяла себя в руки и приложила все свои усилия, чтобы успокоить подругу и убедить ее, что все произошедшее – сущий пустяк, совершенно не достойный стольких переживаний:
– Такое событие, разумеется, может на время встревожить, – сказала она, – однако, насколько я понимаю, вы держались достойно. Теперь все закончилось и больше, вероятно, не повторится, во всяком случае, не столь неожиданно, как эта первая встреча, а потому и убиваться нечего.
Харриет ответила, что мисс Вудхаус, как всегда, права и что она не будет больше вспоминать о случившемся, однако все равно только об этом и говорила и ни о чем другом подумать не могла. Эмма, желая вытеснить наконец Мартинов из ее головы, была вынуждена спешно изложить ту новость, которую прежде хотела преподнести аккуратнее. Она и сама уже не знала, радоваться ей или сердиться, стыдиться или просто посмеяться над подобным состоянием Харриет – ту, казалось, никакой мистер Элтон уже не интересовал.
И все же он постепенно был восстановлен в правах. Несмотря на то что вначале новости о его женитьбе не произвели на Харриет такого впечатления, какое могли бы произвести вчера или даже час назад, интерес быстро возрос, и вскоре ее уже полностью поглотили любопытство, изумление, сожаление, боль и радость за счастливую мисс Хокинс, а Мартины должным образом позабылись.
Эмма сделала вывод, что встреча с Мартинами была даже к лучшему. Она отлично смягчила для Харриет первое потрясение от известий, но при этом и не задержалась в ее памяти настолько, чтобы дать основания для тревоги. При нынешнем образе жизни Харриет общаться с Мартинами ей было негде, разве что они сами специально стали бы искать встречи, а они до сих пор либо не осмелились, либо до того не снизошли. С тех пор как она отказала мистеру Мартину, его сестры ни разу не приходили к миссис Годдард, так что, может, и целый год пройдет, прежде чем они снова увидятся и будут вынуждены вести друг с другом беседу.
Глава IV
Человек по своей природе столь благожелательно настроен к тем, кто оказался в необычном положении, что когда кто-то в свои молодые годы женится или умирает, то о нем непременно начинают отзываться со всей душой.
Не прошло и недели с тех пор, как имя мисс Хокинс стало известно в Хайбери, а все уже сложили мнение и о ее внешности, и об иных достоинствах: она, разумеется, красива, изящна, высокообразованна и в высшей степени мила. Так что когда мистер Элтон приехал, чтобы торжественно сообщить о своих счастливых планах и похвастать заслугами будущей супруги, то ему оставалось сообщить лишь, как ее зовут и музыку каких композиторов она предпочитает исполнять.
Мистер Элтон был невероятно счастлив. Уезжал он отвергнутый и униженный, обманутый в своих радужных надеждах, причем после того, как его неоднократно, как ему казалось, поощряли. И мало того что он лишился желанной партии, так еще и выяснил, что ему смели прочить партию, совершенно его недостойную. Уезжал он до глубины души оскорбленный, а вернулся обрученный с невестой на порядок лучше предыдущей избранницы – ведь приобрести всегда лучше, чем потерять. Он вернулся веселым и самодовольным, оживленным и деятельным, мисс Вудхаус его уже не заботила, а на мисс Смит он и вовсе не обращал внимания.
Очаровательная Августа Хокинс, вдобавок ко всем своим совершенствам и достоинствам, была обладательницей значительного состояния, не меньше чем «тысяч в десять», как утверждал счастливый жених. Тут было чем гордиться: он нашел себе удачную партию – невесту с десятитысячным, или около того, состоянием, причем с завидной прытью! Он был отмечен ее вниманием при первом же знакомстве. Мистер Элтон поведал миссис Коул блистательную историю сего романа: от первой случайной встречи до обеда у мистера Грина и ужина у миссис Браун. С каждым разом все более многозначительные улыбки и румянец, смущение и поощрение… Он легко впечатлил мисс Хокинс, заслужил ее расположение… Короче и проще говоря, она с такой готовностью решилась выйти за него замуж, что потешила в равной степени и его тщеславие, и расчетливость.
Мистер Элтон обрел счастье и материальное, и духовное – и деньги, и любовь – и был теперь, как и следует в его положении, необычайно счастлив. Он говорил только о себе и своих планах, принимал поздравления как должное, смеялся с теми, кто над ним подшучивал, и тепло и бесстрашно улыбался всем юным дамам, с которыми еще несколько недель назад любезничал бы осторожнее.
Свадьба была не за горами. Кроме желания жениха и невесты дело стояло лишь за необходимыми приготовлениями. Когда мистер Элтон снова уехал в Бат, все решили – а недвусмысленные взгляды миссис Коул это подтвердили, – что вернется он уже с невестой.
За время его короткого приезда Эмма мистера Элтона почти не видела, однако и редких встреч хватило, чтобы заметить, как в нем смешались обида и чрезмерное самомнение. По правде сказать, она даже задавалась вопросом, как она вообще когда-то находила его общество приятным. Один вид его вызывал в ней такие мрачные чувства, что она была бы рада и вовсе никогда его больше не видеть, однако понимала, что должна понести заслуженное наказание, выучить свой горький урок. Эмма желала ему всяческих благ, однако своим присутствием он нарушал ее покой, и было бы куда приятнее, если бы благоденствовал он где-нибудь миль за двадцать от Хайбери.
Впрочем, его женитьба должна была несколько облегчить досадную необходимость разговаривать о чем-то при встрече, избавить от неловкостей и пустых волнений. Предмет разговора всегда можно будет сменить на миссис Элтон, а былая дружба незаметно забудется. Они снова смогут быть друг к другу неизменно учтивы.
О самой будущей миссис Элтон Эмма была мнения невысокого. Без сомнения, она достаточно хороша для мистера Элтона, достаточно образованна для Хайбери и привлекательна ровно настолько, чтобы рядом с Харриет так или иначе выглядеть неказистой. Что до ее родословной, то тут Эмма была совершенно спокойна: после всех его тщеславных притязаний и незаслуженного пренебрежения Харриет мистер Элтон успехов все равно не добился. Узнать правду было нетрудно. Что из себя представляет его невеста, было пока что неизвестно, но вот кто ее родственники – выяснить было возможно, и что же оказалось? Кроме приданого в десять тысяч, ничем она Харриет не превосходила. Ни именем, ни происхождением, ни родней. Мисс Хокинс была младшей дочерью бристольского… для важности назовем его коммерсантом. Однако доходы от этой так называемой коммерции остались настолько скромные, что можно было справедливо предположить, будто и продвигались дела когда-то очень скромно. Часть зимы мисс Хокинс всегда проводила в Бате, однако домом ей был Бристоль, самое его сердце. Родители умерли несколько лет назад, но оставался дядя, с ним она и жила. Он был занят в юриспруденции, ничего более выдающегося о нем известно не было. Эмма предположила, что этот дядя служит клерком у какого-нибудь стряпчего, а подняться выше ему не дает скудоумие. Все великолепие ее родственных связей сводилось к сестре: она удачно вышла замуж за настоящего джентльмена, у которого был дом неподалеку от Бристоля и целых два экипажа! Вот и вся история жизни и славы мисс Хокинс.
Если бы только Эмма могла внушить Харриет свои чувства! Она заставила ее влюбиться, но увы! Невозможно было так же легко заставить ее разлюбить. Предмет обожания занимал столько мыслей Харриет и обладал в ее глазах таким очарованием, что словами это было не исправить. Его вполне – и даже наверняка – мог бы заменить в ее сердце другой кавалер, даже какой-нибудь Роберт Мартин. Другого способа, боялась Эмма, попросту не существует. Харриет была из тех, кто, влюбившись однажды, навсегда остается влюбленным. Бедняжка! С приездом мистера Элтона ей стало совсем худо. Она то и дело с ним сталкивалась. Эмма за время всего его пребывания видела его лишь однажды, Харриет же по два-три раза на дню «только-только» с ним столкнулась, или «только-только» с ним разминулась, или «только-только» слышала его голос, или видела его спину – словом, каждый раз только-только происходило что-то такое, что непременно заставляло несчастную снова думать о нем и подогревало ее любопытство. К тому же вне Хартфилда она постоянно находилась в обществе тех, для кого мистер Элтон был самим совершенством и для кого не было предмета разговоров интереснее, чем его дела. Каждая новость, каждая догадка о том, что уже произошло, что есть и что будет в его жизни, включая даже доходы, прислугу и мебель, обсуждались по сотне раз. Постоянные похвалы ото всех вокруг подкрепляли ее восхищение, не давали утихнуть сожалениям и бередили раны, вдобавок к бесконечным упоминаниям о том, как же повезло мисс Хокинс и как сильно влюблен мистер Элтон. Подумать только! Весь его вид, даже особая манера носить шляпу – словом, все свидетельствовало о его пылких чувствах!
Если бы не страдания Харриет и собственное чувство вины, то Эмма немало бы посмеялась над переменчивостью подруги. Порой все ее мысли занимал мистер Элтон, в другое время – семейство Мартинов. Одна причина для волнения помогала справиться с другой. Весть о помолвке мистера Элтона смогла унять Харриет после неожиданной встречи с Мартинами. А удар, нанесенный этой вестью, через несколько дней облегчил визит Элизабет Мартин к миссис Годдард. Харриет она не застала, но оставила записку, составленную в самых трогательных выражениях, добавив к бесконечной доброте лишь малую толику упрека. Так что пока мистер Элтон не вернулся, голова Харриет была занята лишь этой запиской. Она постоянно думала, чем же ей ответить, и хотела бы предпринять больше, чем смела признать. Однако эти заботы затмил приезд мистера Элтона. Пока он оставался в Хайбери, Мартины были забыты, но тем же утром, когда он уехал в Бат, Эмма решила, что рассеять тоску Харриет по этому поводу поможет ответный визит к Элизабет Мартин.
Но как он будет воспринят? Как себя вести? Что будет безопаснее всего? Эмму одолели сомнения. Разумеется, полностью обделить вниманием мать и сестер было бы просто неблагодарно. Это недопустимо! Однако о возобновлении знакомства речи тоже быть не может.
После долгих размышлений Эмма решила, что Харриет все же стоит нанести визит, однако держаться надо так, чтобы было ясно: отныне их знакомство может быть лишь формальным. Она собиралась отвезти подругу в Эбби-Милл в своем экипаже, оставить ее там ненадолго, покататься и вскоре вернуться за ней. Так времени для нежелательного влияния Мартинов на Харриет и опасных бесед о былом совсем не останется. Это покажет им, что близкой дружбе не бывать.
Лучше плана Эмма не придумала, и хотя было в нем что-то такое, что претило ей самой, что казалось плохо скрытой неблагодарностью, она твердо решила, что его нужно исполнить, а иначе что станется с Харриет?
Глава V
Сердце Харриет сейчас к этому визиту не лежало. Всего за полчаса до того, как Эмма заехала за ней к миссис Годдард, злая судьба привела ее к месту, где как раз в ту минуту в тележку мясника грузили сундук с надписью: «Преподобному Филипу Элтону, Уайт-Харт, Бат», – чтобы доставить его к почтовой карете. Все иное для Харриет перестало существовать.
Но все же к Мартинам она поехала и, выйдя из экипажа на широкую и ухоженную гравийную дорожку, ведущую меж шпалерных яблонь к дверям дома, вновь почувствовала волнение. Все вокруг приносило воспоминания о веселом времени, проведенном здесь прошлой осенью. Эмма, оставляя ее, заметила, как Харриет озирается вокруг с неким боязливым любопытством, и укрепилась в своем решении приехать за ней не позже чем через четверть часа. Сама она в это время собралась навестить прежнюю служанку, которая вышла замуж и жила в Донуэлле.
Ровно через четверть часа карета снова стояла у белых ворот, и мисс Смит, поняв знак, тут же вышла – одна, без сопровождения всяких подозрительных юношей. Одна из сестер показалась из дверей, попрощалась с гостьей с церемонной учтивостью, и та ступила на гравийную дорожку в полном одиночестве.
Харриет, переполненная чувствами, не сразу смогла дать внятный отчет, но в конце концов Эмме удалось добиться от нее достаточно, чтобы понять, как прошла встреча и какую боль она принесла. Дома были только миссис Мартин и две сестры. Встретили они ее как-то нерешительно, вернее даже сказать, холодно. Разговор почти все время велся на отвлеченные темы, как вдруг миссис Мартин неожиданно заметила, что Харриет, кажется, подросла. После этого все повеселели, и беседа потекла свободнее. В этой самой комнате в сентябре она и две ее подруги мерились ростом. На деревянной панели у окна сохранились подписанные карандашом отметки. Их делал он. Все, казалось, прекрасно помнили тот день, тот час, тот случай и тех, кто был при нем. Всех их тут же охватила общая тоска, общее желание вернуться к прежнему доброму согласию – и Харриет, как подозревала Эмма, первой была бы готова вернуть былую сердечность. Они только начали походить на себя прежних, как вернулась карета и все было кончено. Характер и краткость визита сделали очевидным его значение. Уделить четырнадцать минут тем, с кем меньше полугода назад она провела целых шесть недель! Эмма, представив себе все это, не могла не признать, сколь справедлива обида хозяек и как естественны страдания Харриет. Ужасно все сложилось. Она бы многое отдала, многое вынесла, лишь бы Мартины оказались выше по положению. Столь достойным людям хватило бы совсем маленького возвышения, однако они там, где есть. Разве возможно было поступить иначе?.. Нет! И нечего сокрушаться. Разлуке суждено было случиться, но она принесла столько боли даже самой Эмме, что по пути домой было решено заехать в Рэндаллс и найти утешение там. Она уже думать не могла ни о мистере Элтоне, ни о Мартинах. Ей был просто необходим глоток свежего воздуха в обществе Рэндаллса.
План был хороший, однако, подъехав к дверям, они услышали от слуги, что «ни хозяина, ни хозяйки дома нет, они ушли некоторое время назад, кажется, в Хартфилд».
– Как жалко! – воскликнула Эмма, когда они отъехали. – И в Хартфилде мы их тоже уже не застанем, как обидно! Давно я не была так разочарована.
И она отвернулась в угол экипажа, чтобы мысленно поворчать или, наоборот, успокоить себя, но, скорее всего, предаться понемногу и тому, и другому, что и свойственно столь незлобивым личностям. Вдруг повозка остановилась, она выглянула в окно: то были мистер и миссис Уэстон. При одном их виде Эмма сразу повеселела, а уж как она обрадовалась, услышав от мистера Уэстона:
– Здравствуйте, здравствуйте! А мы были у вашего батюшки, рады видеть его в столь добром здравии. Завтра приезжает Фрэнк! Сегодня утром получил от него письмо: приедет к обеду – сейчас он в Оксфорде – и погостит у нас целых две недели! А ведь я так и знал. Приехал бы на Рождество – так не пробыл бы и трех дней. Я даже радовался, что он тогда не смог, а теперь и погода чудесная, теплая и сухая. Мы вдоволь насладимся его обществом. Все сложилось наилучшим образом.
Невозможно было не обрадоваться сим новостям, не заразиться счастливой улыбкой мистера Уэстона. Миссис Уэстон была спокойнее и тише, но ее слова и лицо выражали такую же радость. Увидев, что на этот раз даже она уверена в приезде Фрэнка Черчилля, Эмма и сама в него поверила и искренне возликовала вместе с друзьями. Какая восхитительная весть для ее измученной души! Все неприятности прошлого мигом позабылись, новый же день сулил новые радости. На мгновение у Эммы мелькнула надежда, что разговоры о мистере Элтоне прекратятся.
Мистер Уэстон в подробностях рассказал ей обо всех обстоятельствах из жизни Анскома, благодаря которым его сын смог освободиться на целых две недели и самостоятельно выбрать направление и способ передвижения. Эмма слушала, и улыбалась, и поздравляла.
– Скоро я приведу его в Хартфилд, – заключил он.
Эмме показалось, будто на этих словах его жена слегка коснулась его руки.
– Мистер Уэстон, пойдемте, – сказала она, – не будем задерживать девочек.
– Да-да, идем, – отозвался он и напоследок повернулся к Эмме: – Только не ожидайте ничего выдающегося, вы ведь только по моим словам можете судить. Осмелюсь сказать, что он совершенно обычный молодой человек, – однако в глазах мистера Уэстона сверкнула полная убежденность в обратном.
Эмма с самым наивным и невинным видом ответила какой-то вежливой фразой.
– Пожелайте мне удачи, милая моя Эмма, завтра часа в четыре, – взволнованно попросила на прощание миссис Уэстон, и слова эти предназначались лишь ей одной.
– Часа в четыре! Поверьте, он будет здесь уже в три, – поспешил уточнить мистер Уэстон, и на том они и разошлись. Эммой овладело счастье, и на все вокруг она смотрела теперь совершенно по-другому: Джеймс и его лошади как будто перестали тащиться до ужаса медленно, бузина вдоль дороги наталкивала на мысли, что она, кажется, скоро расцветет, даже Харриет выглядела иначе – улыбалась как-то по-весеннему нежно.
Однако тут она задала вопрос, который ничего хорошего не предвещал:
– А мистер Черчилль по пути из Оксфорда будет проезжать Бат?
Конечно, ни знание географии, ни душевное спокойствие не приходят к человеку в мгновение ока, а потому Эмме оставалось лишь понадеяться, что ее подруга сможет со временем овладеть и тем и другим.
Наступил знаменательный день. Верная ученица миссис Уэстон ни в десять, ни в одиннадцать, ни в двенадцать часов не забывала, что должна вспомнить о ней в четыре.
– Моя дорогая, моя милая беспокойная подруга, – говорила она сама с собою, покинув свою комнату и спускаясь по лестнице, – вы всегда так заботитесь обо всех, кроме себя. Так и вижу, как вы сейчас волнуетесь, постоянно заходите в его комнату и проверяете, все ли в порядке. – Когда Эмма проходила по передней, пробили часы. – Двенадцать. Через четыре часа я о вас вспомню. А завтра в это же время или, может, чуть позже буду надеяться, что джентльмены заглянут к нам. Уверена, надолго откладывать эту встречу не будут.
Она вошла в гостиную и увидела, что с ее отцом сидят два джентльмена – мистер Уэстон и его сын. Они только что пришли: мистер Уэстон едва успел объяснить, что Фрэнк приехал на день раньше, а ее отец еще не закончил выражать вежливые приветствия и поздравления, когда вошла она, чтобы в свою очередь удивляться, приветствовать и знакомиться.
Тот самый Фрэнк Черчилль, о котором так долго говорили, который вызывал такой живой интерес, был наконец ей представлен. Эмма подумала, что хвалили его не зря: он был весьма хорош собою, превосходного роста, с безупречными манерами, в чертах – тот же энтузиазм и та же живость, что у его отца, во взгляде – живой ум и здравый смысл. Она сразу почувствовала, что он ей понравится, а по естественной непринужденности и готовности поддерживать разговор поняла, что он пришел с намерением свести с ней приятное знакомство и подружатся они очень скоро.
Он приехал в Рэндаллс накануне вечером. Она с удовольствием слушала про то рвение, которое заставило его отправиться раньше, останавливаться реже и ехать быстрее, чтобы выиграть полдня.
– Я же говорил! – ликовал мистер Уэстон. – Я так и знал, что он приедет раньше обещанного. Помню, я и сам любил так путешествовать. В пути не хочется тащиться еле-еле, ты сам невольно рвешься вперед своих планов. А сколько удовольствия доставляет удивление друзей, которые еще не начали тебя поджидать, – все усилия того стоят.
– Великое, но редкое удовольствие, – подхватил молодой человек. – Не со всеми я позволил бы себе так злоупотреблять гостеприимством, но когда едешь домой, то знаешь, что тебе в любое время рады.
Слово «домой» явно принесло его отцу невероятное удовольствие. Эмма сразу поняла, что Фрэнк Черчилль отлично знает, как понравиться другим. С каждой новой фразой ее догадка подтверждалась. Он рассказывал, как сильно ему понравился Рэндаллс, как восхитительно обставлен дом, что он совсем не кажется ему слишком малым, восторгался его расположением, дорогой до Хайбери, самим Хайбери, а еще больше Хартфилдом, и даже признался, что родной край – как не способен на то никакой другой – всегда вызывал у него любопытство и желание его посетить. Эмму это немного насторожило: раз так, то почему он не поддался этому прекрасному желанию раньше? Но даже если Фрэнк Черчилль и приукрасил свою речь, то сделал это наиприятнейшим образом, не вызвав никакого отвращения. В его словах не прозвучало ни фальши, ни наигранности. Он и впрямь говорил и выглядел как человек, который искренне наслаждается всем вокруг.
Поначалу их разговор касался исключительно общих тем, присущих первому знакомству. Он поддерживал беседу вопросами: «Ездите ли вы верхом? Хороши ли здесь места для подобных прогулок? А для пеших?.. Много ли у вас соседей? Наверное, в Хайбери прекрасное общество? По пути я заметил несколько премилых домов… А балы? Дают ли здесь балы? Любят ли музыку?»
Удовлетворив свое любопытство и узнав собеседницу получше, он улучил момент, пока их отцы были заняты беседой, чтобы осыпать восторженными похвалами свою мачеху. В его словах звучало такое глубокое восхищение, столько благодарности за счастье, подаренное его отцу, и за теплый прием, оказанный ему самому, что Эмма лишний раз убедилась: понравиться он умеет и к тому же, по всей видимости, старается угодить ей. Он охотно и вполне заслуженно хвалил миссис Уэстон, хотя и не мог еще знать всех ее достоинств. Фрэнк Черчилль понимал, что именно придется Эмме по душе, и действовал наверняка.
– Брак моего отца, – говорил он, – это мудрейший поступок, и все его друзья, я уверен, за него рады. Я в вечном долгу у семейства, которое подарило ему такое счастье.
Казалось, еще немного, и он поблагодарит за добродетели мачехи саму Эмму, но все же, очевидно, молодой человек еще не забыл, что это мисс Тейлор воспитала мисс Вудхаус, а не наоборот. И наконец, словно решив высказать сегодня все возможные комплименты в сторону миссис Уэстон, он заявил, что был глубоко поражен тем, как она молода и красива.
– К изысканным и приятным манерам я был готов, – сказал он, – но, должен признать, с учетом всех обстоятельств рассчитывал увидеть вполне симпатичную даму определенных лет. Я даже не подозревал, что миссис Уэстон окажется такой хорошенькой молоденькой женщиной.
– Лично я вечно готова слушать обо всех совершенствах миссис Уэстон, – отозвалась Эмма. – Предположи вы, что ей восемнадцать, я бы только порадовалась, а вот ей самой такой выбор слов наверняка не понравится. Смотрите ей не скажите, что называете ее хорошенькой да молоденькой.
– Надеюсь, здравый смысл меня от этого убережет, – сказал он и, почтительно поклонившись, добавил: – Поверьте, я хорошо понимаю, кого и в каких выражениях хвалить в разговорах с миссис Уэстон, чтобы мои комплименты не сочли неуместными.
Эмме стало любопытно: а приходило ли ему на ум то подозрение, овладевшее ее мыслями? Задумывался ли он о том, чего могут ожидать другие от их знакомства? И что же значат его комплименты: согласие с чужими надеждами или полное ими пренебрежение? Правильно растолковать его поведение она сможет, лишь узнав поближе, а пока что Эмма была уверена лишь в одном – держится он весьма любезно.
Зато о чем думал мистер Уэстон, сомневаться не приходилось. Он то и дело счастливо на них поглядывал, а отвернувшись, наверняка старался услышать их разговор.
Как удачно, что от подобного рода мыслей, а также от всяческой проницательности и подозрительности был совершенно освобожден разум ее отца. К счастью, он браков не только не одобрял, но и не умел предвидеть. Выступая против любой надвигающейся свадьбы, мистер Вудхаус, впрочем, заранее о ней никогда не догадывался. Он, казалось, просто не мог позволить себе думать о рассудке двух людей столь дурно, чтобы предположить, что они могут пожениться, пока в один прекрасный день против них не выдвигались весомые доказательства в виде помолвки. Эмма благодарила провидение за сию благоприятную слепоту. Не строя никаких неприятных догадок, не видя в госте никакой угрозы, он мог теперь спокойно дать волю свойственным ему добродушию и любезности, заботливо расспрашивая мистера Фрэнка Черчилля о его неблизкой дороге, сокрушаясь об ужасно неприятной необходимости проводить в пути целых две ночи и выражая искреннее желание удостовериться, что он и в самом деле не подхватил простуды, напомнив, однако, что до завтрашнего утра не стоит терять бдительности.
Пробыв у Вудхаусов, сколько того требует приличие, мистер Уэстон засобирался. Ему пора, нужно ведь еще в «Корону» зайти по поводу сена и к Форду с кучей поручений от миссис Уэстон, но никого другого он не торопит. Его сын, будучи хорошо воспитанным молодым человеком, сразу понял намек и тут же поднялся со словами:
– Сэр, поскольку вы собираетесь идти дальше по делам, я воспользуюсь случаем и нанесу один визит. Из вежливости его надо рано или поздно совершить в любом случае, так почему бы не заняться этим сейчас? Я имею честь быть знакомым с одной вашей соседкой, – продолжал он, повернувшись к Эмме, – дамой, которая проживает в Хайбери или где-то поблизости в семействе Фэрфаксов. Полагаю, мне не составит труда отыскать их дом. Хотя, кажется, я неверно выразился, вроде бы их фамилия не Фэрфаксы, а Барнсы или Бейтсы. Вы с ними знакомы?
– Конечно, знакомы! – воскликнул его отец. – Миссис Бейтс, да. Мы проходили ее дом по пути сюда, я видел мисс Бейтс в окошко. Верно, верно, ты ведь знаком с мисс Фэрфакс, вы познакомились в Уэймуте, славная девушка. Непременно ее навести.
– Совсем необязательно навещать ее именно сегодня, – продолжал молодой человек, – я могу зайти и в другой день, просто наше знакомство…
– Нет-нет! Ступай, загляни к ней сегодня. Не откладывай. Раз это все равно сделать необходимо, то чем раньше – тем лучше. И я думаю, стоит тебя кое о чем предупредить: к ней здесь стоит проявлять особое внимание. Ты ведь видел ее в обществе Кэмпбеллов, когда она со всеми была в равном положении. Здесь же она живет с бедной старой бабушкой, которая едва сводит концы с концами. Если ты станешь откладывать визит, это расценится как пренебрежение.
Юношу это, казалось, убедило.
– Она упоминала, что вы знакомы, – заметила Эмма. – Мисс Фэрфакс – девушка невероятно утонченная.
Фрэнк Черчилль ответил «да» настолько тихо, что она даже засомневалась в его искренности. Но каков же тогда в высшем свете идеал утонченности, если даже Джейн Фэрфакс могли счесть посредственной?
– Если ее манеры вас еще не поразили, – сказала она, – то сегодня, я уверена, непременно поразят. У вас будет возможность разглядеть ее как следует, разглядеть и послушать. Хотя нет, боюсь, послушать вам ее вряд ли удастся: у нее есть тетушка, которая не замолкает ни на секунду.
– Сэр, вы знакомы с мисс Джейн Фэрфакс? – спросил мистер Вудхаус, уловив суть разговора, как всегда, последним. – Позвольте вас уверить, милейшая особа. Она здесь живет у бабушки и тетушки, достойнейшие дамы, я их всю жизнь знаю. Уверен, они будут чрезвычайно вам рады, а мой слуга пойдет с вами и покажет дорогу.
– Сэр, что вы! Ни в коем случае. Отец покажет мне дорогу.
– Но ваш батюшка до их дома с вами не дойдет, ему ведь в «Корону», а это совершенно на другом конце улицы, там так много домов, как бы вы не заблудились! И дорога такая грязная, нужно непременно во что бы то ни стало держаться тротуара. Уж лучше мой кучер покажет вам, где лучше всего перейти улицу.
Мистер Фрэнк Черчилль старался со всей серьезностью отказаться от подобного предложения, и отец его тут же поддержал:
– Мой добрый друг, вам совершенно не о чем волноваться. Фрэнк умеет обходить лужи, а от «Короны» до миссис Бейтс он доберется ровно в два шага.
Их все же отпустили без сопровождения, и оба джентльмена – один вежливо кивнув на прощание, другой изящно поклонившись – удалились. Эмма осталась очень довольна таким началом знакомства и была теперь полностью уверена, что у всех ее друзей в Рэндаллсе все благополучно.
Глава VI
Наутро мистер Фрэнк Черчилль снова оказался у них. Он пришел с миссис Уэстон, к которой он, как и к Хайбери, казалось, питает самые теплые чувства. Выяснилось, что они сидели дома в весьма дружеской обстановке, и когда пришел час ее ежедневной прогулки, то ему было предложено выбрать направление, и выбрал он Хайбери:
– Не сомневаюсь, что прогулки здесь в любую сторону приятные, но ежели выбор за мной, то я всегда и всему предпочту Хайбери! Этот просторный, жизнерадостный и притягательный Хайбери!
Для миссис Уэстон и, как она полагала, для Фрэнка тоже прогулка в сторону Хайбери означала, разумеется, прогулку до Хартфилда. Туда они и направились.
Эмма их увидеть совсем не ожидала, поскольку мистер Уэстон, заглянувший к ним с утра всего на полминутки, чтобы послушать, как хорош его сын, и сам об этих планах ничего не ведал. Поэтому, завидев их рука об руку на подходе к Хайбери, Эмма приятно удивилась. Ей хотелось снова его увидеть, особенно в обществе миссис Уэстон, поскольку от того, как он будет с ней держаться, зависело то, как Эмма станет к нему относиться. Окажись он недостаточно внимателен к ее дорогой подруге, этот грех уже было бы не искупить. Но, понаблюдав за ними, она совершенно успокоилась. Должное он мачехе воздавал не только красивыми словами и преувеличенными комплиментами, но и действиями: ничто не могло сравниться с его добрым и учтивым обращением с ней, ничто не выражало яснее его желание считать ее другом и заслужить ее расположение. А времени, чтобы сделать эти обоснованные выводы, у Эммы было предостаточно, поскольку провели они втроем все утро: сначала часик-другой прогуливались по аллеям Хартфилда, причем Фрэнк вовсю восторгался всем вокруг и, вернувшись в дом, не забыл выразить свое невероятное восхищение мистеру Вудхаусу, а затем, повинуясь его желанию увидеть весь Хайбери, направились туда. Эмма и предположить не могла, что найдется столько вещей, достойных его интереса и славословия.
Некоторые предметы его любопытства делали Фрэнку честь. Так, он очень просил показать ему дом, в котором долгие годы жил его отец, а до него – отец отца, а вспомнив, что еще жива его старая няня, прошел в поисках ее домика всю улицу от начала до конца. И хотя не всегда его внимание привлекало что-то действительно достойное, сама его доброжелательность по отношению к Хайбери была большим достоинством в глазах его спутниц.
Понаблюдав за ним, Эмма решила, что таких чувств не может выказывать человек, который избегал поездки в родные края нарочно, и что в самих чувствах нет ни притворства, ни лицемерия. Мистер Найтли был к нему ужасно несправедлив.
Первую остановку они сделали у заезжего дома «Корона» – места ничем не примечательного, хоть и первого в Хайбери среди прочих ему подобных. Там даже содержались несколько перекладных лошадей – впрочем, скорее для удобства самих жителей Хайбери, чем для путешественников. Дамы совершенно не ожидали, что здесь найдется что-то достойное интереса их спутника. Однако, проходя мимо, они упомянули, что большую комнату, заметную с улицы, пристроили когда-то в качестве бальной залы. В те дни, когда население Хайбери было больше и танцы пользовались особенной популярностью, здесь время от времени устраивали балы. Теперь это было лишь блистательное прошлое, а в зале проходят встречи вист-клуба, организованного среди местных благородных и полублагородных джентльменов. Фрэнк при словах «бальная зала» сразу же оживился. Вместо того чтобы пройти мимо, он остановился на несколько минут у больших открытых окон и, оценивающе разглядывая комнату, стал рассуждать о том, как чудесно она подходит для своего первоначального предназначения и как же жаль, что все о нем позабыли. Он не видел в комнате ни одного недостатка и отрицал те, на которые указывали ему дамы. Нет-нет, длина в самый раз, и ширина тоже, да и в целом зала выглядит прекрасно. Сюда поместится как раз подходящее число гостей. Зимой им обязательно стоит устраивать здесь балы хотя бы раз в две недели. Почему же мисс Вудхаус не возродила славное прошлое залы? Ведь ей в Хайбери все под силу! Эмма привела доводы: благородных семейств у них в округе мало, а из других мест никто приехать не захочет – но его это не убедило. Нет, не верится, что во всех красивых домиках вокруг – а их он видел много! – не отыщется необходимого числа гостей для подобного вечера. Даже услышав в подробностях описание всех местных семейств, он не желал признавать, что сие смешение принесет лишь неловкость и неудобства, когда на следующее утро все вернется на свои места. Столь страстного любителя танцев трудно было переспорить, и Эмма удивилась, заметив, как нрав истинно уэстонской натуры берет верх над привычками Черчиллей. Характер он унаследовал, казалось, полностью от отца: та же жизнерадостность, те же бодрость духа и общительность – не переняв при этом совершенно никакой гордыни или чопорности Анскома. Гордости, признаться, ему даже недоставало: безразличие, с которым он относился к разнице в социальных положениях, предлагая собрать различных обитателей Хайбери вместе, граничило с безвкусием. Впрочем, он и не мог по справедливости судить о том, чему сам придавал столь малое значение. Все это был лишь радостный поток мыслей.
Наконец его уговорили пойти дальше. Оказавшись напротив дома, где проживали Бейтсы, Эмма вспомнила, что накануне Фрэнк собирался их навестить, и спросила, состоялся ли визит.
– Да-да! – ответил он. – Как раз хотел вам об этом рассказать. Удача была на моей стороне: все три дамы оказались дома. Хорошо, что вы заранее предупредили о разговорчивости тетушки, а то я бы не выдержал, застань она меня врасплох. Правда, я у них чересчур задержался. Для визита вежливости вполне хватило бы и десяти минут, я и отцу сказал, что вернусь домой раньше его, но у меня никак не получалось дождаться паузы и распрощаться. И каково же было мое изумление, когда он, нигде меня не застав, наконец сам пришел к Бейтсам, и обнаружилось, что я сижу у них уже почти что три четверти часа. Гостеприимная хозяйка не дала мне ни малейшей возможности сбежать раньше.
– А как здоровье мисс Фэрфакс?
– Выглядит она неважно, очень неважно, если можно так выразиться о молодой даме. Но едва ли сие замечание можно счесть приемлемым, да, миссис Уэстон? Дамы просто не способны выглядеть неважно. К тому же мисс Фэрфакс от природы так бледна, что легко можно спутать это с болезненностью… Да, цвет ее лица оставляет желать лучшего.
Эмма с его словами согласиться никак не могла и принялась горячо защищать цвет лица мисс Фэрфакс: разумеется, он всегда отличался своей бледностью, которую, однако, болезненной не назовешь, напротив – нежность и прозрачность кожи придают всему ее виду особое изящество. Он внимательно ее выслушал, заметил, что от многих слышал подобные слова, но все же не мог не признаться, что для него самого ничто бы не сравнилось с очарованием здорового румянца. Он красит даже заурядные черты лица, а уж когда они красивы от природы… К счастью, его спутницы и без него знают, какое впечатление производит тогда их обладательница.
– Что ж, – ответила Эмма, – о вкусах не спорят. По крайней мере, в отдельности от цвета ее лица вы находите мисс Фэрфакс достойной восхищения.
Он покачал головой и рассмеялся:
– Как же я могу судить о виде мисс Фэрфакс в отдельности от цвета ее лица?
– Часто ли вы виделись в Уэймуте? Часто бывали в одном обществе?
Тут они подошли к магазинчику Форда, и Фрэнк внезапно воскликнул:
– А! Должно быть, это та самая лавка, в которую все заглядывают каждый божий день! Отец мне о ней рассказывал. Он и сам, говорит, бывает в Хайбери дней шесть в неделю и всякий раз находит повод зайти к Форду. Если вас не затруднит, прошу, давайте тоже заглянем, чтобы я смог почувствовать себя полноправным жителем Хайбери. Я обязан что-нибудь купить… Наверняка у них продаются перчатки?
– О да! И перчатки, и все остальное. Восхищаюсь вашим патриотизмом. В Хайбери вас станут обожать. Вы и до приезда пользовались большой популярностью как сын мистера Уэстона, а потратите полгинеи у Форда – и заработаете всеобщее расположение своими собственными заслугами.
Они вошли, и пока на прилавке для них раскладывали плотно перевязанные пачки модных «мужских бобровых» и «йоркширских светло-коричневых» перчаток, он сказал:
– Однако, мисс Вудхуас, прошу меня простить, вы ведь что-то говорили как раз в ту минуту, когда во мне внезапно взыграла моя amor patriae[8]. Позвольте же узнать, что именно. Уверяю, никакая самая громкая слава не заменит мне радостей частной жизни.
– Я лишь спросила, близко ли вы познакомились с мисс Фэрфакс и ее спутниками в Уэймуте.
– Теперь, когда я понял суть вашего вопроса, вынужден сказать, что спрашивать о таком нечестно. Ведь судить о степени знакомства – всегда привилегия дамы. Должно быть, мисс Фэрфакс уже поделилась с вами своим мнением… Я бы не хотел опозориться, претендуя на степень бо́льшую, чем обозначила она.
– Помилуйте! По скрытности вы ей не уступаете. Она обо всем говорит так поверхностно, так сдержанно, совершенно не желая делиться хоть чем-то о ком бы то ни было, что, поверьте, вы можете рассказать о вашем знакомстве все, что вам вздумается.
– В самом деле?.. Тогда я расскажу как есть, это мне более всего по душе. Мы часто виделись в Уэймуте. Я и в Лондоне уже был немного знаком с Кэмпбеллами, а в Уэймуте мы всегда вращались в одном обществе. Полковник Кэмпбелл – замечательный человек, а миссис Кэмпбелл всегда приветлива и добра. Мне нравится их семейство.
– Тогда, полагаю, вы знакомы с положением мисс Фэрфакс? С ее дальнейшей судьбой?
– Да… – довольно неуверенно ответил он. – Думаю, знаком.
– Эмма, вы касаетесь щекотливых предметов, – с улыбкой заметила миссис Уэстон, – и забываете о моем присутствии. Мистер Фрэнк Черчилль не знает, что и сказать на подобную тему. Я немного отойду.
– Да, о ней я совсем не подумала… – сказала Эмма. – Все потому, что это мой ближайший, вернейший друг.
Судя по его виду, он полностью понимал и уважал такие чувства.
Когда они купили перчатки и вышли из магазина, Фрэнк Черчилль спросил:
– Вы когда-нибудь слышали, как играет особа, о которой мы с вами говорили?
– Когда-нибудь! – воскликнула Эмма. – Вы забываете, что она все же из Хайбери. Я слушаю ее игру с тех самых пор, как мы обе начали учиться музыке. Она играет чудесно.
– Вы правда так думаете?.. Мне хотелось услышать мнение кого-то, кто разбирается в вопросе. Мне и самому показалось, что она хорошо играет, так сказать, с большим вкусом, однако я в этом деле ничего не смыслю… Ужасно люблю музыку, но сам играть не умею и потому не имею права судить о чьей-либо игре… Я часто слышал, как другие восхищаются ее талантом и высоко его оценивают. Помню даже такой пример: один мужчина, очень музыкальный и влюбленный в другую женщину, помолвленный с ней, уже почти что женившийся на ней, никогда не просил свою невесту сесть за инструмент, ежели обсуждаемая нами особа могла занять это место. Никогда, казалось, не желал слушать игру одной, когда была возможность послушать игру другой. Учитывая, что он сам весьма известен за свои музыкальные таланты, я счел такое внимание некоторым свидетельством ее искусству.
– Да, несомненное свидетельство! – оживилась Эмма. – Мистер Диксон ведь очень музыкален? Мы за полчаса от вас узнаем о них всех больше, чем от мисс Фэрфакс за полгода.
– Верно, я говорил о мистере Диксоне и мисс Кэмпбелл. Его поведение показалось мне ярким свидетельством.
– Действительно, свидетельство ярчайшее. Причем, по правде сказать, будь я на месте мисс Кэмпбелл, меня бы такое поведение жениха отнюдь не порадовало. Я бы не могла простить, что музыка ему дороже любви, отрада для ушей важнее отрады для глаз, а к красивым звукам он чувствительнее, чем к моим чувствам. А как к этому относилась мисс Кэмпбелл?
– Все же мисс Фэрфакс ее близкая подруга.
– Слабое утешение! – заметила Эмма со смехом. – По мне, так лучше бы сие предпочтение оказывалось незнакомке, а не близкой подруге, – с незнакомкой вы, может, больше и не увидитесь, а вот близкая подруга всегда рядом, и какое же это унижение, когда она во всем вас превосходит!.. Бедная миссис Диксон! Словом, я рада, что они живут в Ирландии.
– Вы правы. Его поведение было не очень лестным для мисс Кэмпбелл, однако ее это, похоже, не волновало.
– Тем лучше… а может, и хуже – даже не знаю. Но чем бы ее отношение ни объяснялось: кротостью или глупостью, ослепляющей дружбой или недостатком чувствительности – полагаю, одну особу его поступки не волновать не могли. Саму мисс Фэрфакс. Она-то наверняка почувствовала, как неуместно и опасно отдаваемое ей предпочтение.
– Что до этого… Я не берусь…
– Ах, не подумайте, будто я жду от вас или от кого-либо другого отчет о чувствах мисс Фэрфакс. Они, я полагаю, известны только ей и ей одной. Но раз она играла всякий раз, как ее просил об этом мистер Диксон, то предположить можно что угодно.
– Между ними тремя, казалось, царило полнейшее согласие… – торопливо начал он, но быстро осекся и добавил уже спокойнее: – Впрочем, не мне судить о том, какие отношения были у них на самом деле, так сказать, за кулисами. Со стороны казалось, что они пребывали в истинной гармонии. Но вы знаете мисс Фэрфакс с детства и, разумеется, куда лучше меня можете судить о том, как она себя чувствует и ведет в критическую минуту.
– Да, я знаю ее с детства. Мы вместе росли и взрослели, и, казалось бы, естественно предположить, что мы близкие подруги, что всякий раз, как она приезжает, мы часто сходимся. Однако это совсем не так. Не знаю почему… Наверное, отчасти в том есть и моя вина: меня всегда охватывало невольное раздражение, неприязнь к девочке, которую и тетушка, и бабушка, да и все вокруг боготворили и расхваливали. И потом, эта ее сдержанность… Я никогда не могла заставить себя подружиться с кем-то столь скрытным.
– Действительно, отталкивающая черта, – отозвался он. – Несомненно, зачастую весьма удобная, однако совершенно к себе не располагает. Сдержанность благоразумна и безопасна, но не привлекательна. Невозможно любить сдержанного человека.
– Да, покуда он не избавится от сдержанности по отношению к вам – и тогда его привлекательность может возрасти непомерно. Но для этого нужно приложить большие усилия и преодолеть эту самую сдержанность, а я пока что столь большой нужды в подруге и приятной собеседнице не испытываю. О близкой дружбе между мной и мисс Фэрфакс не может быть и речи. У меня нет причин думать о ней дурно, ни малейших, но эта постоянная излишняя осторожность в словах и поведении, эта боязнь сообщить что-либо о ком бы то ни было невольно наводят на мысль о том, что ей есть что скрывать.
Молодой человек полностью с ней согласился, и после такой долгой прогулки и такого сходства во взглядах Эмме стало казаться, будто они уже давно и хорошо знакомы, и совсем не верилось, что они виделись всего во второй раз. Фрэнк Черчилль оказался совсем не таким, каким она его себе представляла: человеком не настолько светским и не настолько избалованным богатствами – словом, он оказался даже лучше, его взгляды – умереннее, а его чувства – теплее. Особенно поразило ее, как он говорил о доме мистера Элтона, с каким вниманием осмотрел и его, и церковь. В отличие от Эммы и миссис Уэстон он не нашел в нем никаких изъянов: нет-нет, домик замечательный, и его хозяина не нужно жалеть, особенно если он поселится в таком жилище с любимой женщиной. В нем вполне достаточно места для жизни с полным удобством. Только глупец желал бы большего.
Миссис Уэстон рассмеялась и заметила, что он просто не знает, о чем говорит. Привыкший к жизни в большом доме, он не осознает всех преимуществ и удобств жизни в просторе и не может по справедливости судить о лишениях домика маленького. Однако Эмме подумалось, что мистер Фрэнк Черчилль прекрасно знает, о чем говорит, и в его словах заложено похвальное намерение рано жениться и обзавестись собственным домом. Возможно, он не знает, какие неприятности может принести отсутствие в доме комнаты для экономки или плохая кладовая, но в одном сомневаться не приходится: он прекрасно осознает, что не в Анскоме счастье и что ради любви и ранней самостоятельности он с охотой откажется от всех богатств.
Глава VII
Эмма после двух встреч составила высочайшее мнение о Фрэнке Черчилле и была несколько потрясена, когда на следующий день ей сообщили, что он уехал в Лондон лишь для того, чтобы там подстричься. Эта внезапная блажь пришла ему в голову за завтраком, и он уехал почтовой каретой с намерением вернуться к обеду. Более уважительных причин у него не было. Конечно, никому не вредило чужое решение проделать из-за такого пустяка шестнадцать миль в одну сторону, а затем в другую, однако было в нем что-то щеголеватое и сумасбродное, что Эмму обескуражило. Этот каприз никак не подходил к тому портрету Фрэнка Черчилля, который она составила в своей голове накануне: к рассудительности в планах, к сдержанности в расходах, даже к бескорыстию и сердечной теплоте. На их место пришли тщеславие, мотовство, непостоянство, суетливость в желании себя чем-то занять, и неважно, дурным или хорошим, невнимательность к отцу и миссис Уэстон, безразличие к тому, как кто-либо отнесется к его поведению, – во всех этих грехах он был теперь повинен. Мистер Уэстон лишь назвал его франтом и от души повеселился, а вот по поведению миссис Уэстон было совершенно ясно, что ей эта выходка совсем не понравилась: она упомянула о ней вскользь, проронив только, что «у молодых людей всегда бывают причуды».
За исключением этого пятнышка на его репутации, миссис Уэстон, как выяснила Эмма, составила о нем мнение весьма лестное. Она с большой готовностью рассказывала, как он внимателен и учтив и сколько иных приятных черт обнаружилось в его характере: по натуре мистер Фрэнк Черчилль открытый, очень живой и веселый, и в его суждениях нет ничего дурного, даже наоборот – весьма много хорошего. О дяде он отзывается с большой теплотой, охотно о нем рассказывает и считает, что будь он предоставлен самому себе, то лучше человека в мире бы не нашлось. К тете он, очевидно, такой привязанности не испытывает, однако всегда с благодарностью вспоминает ее доброту и говорит о ней не иначе как с уважением. Сей отзыв Эмму очень обнадеживал, и помимо этой злополучной блажи, не было иных причин считать его недостойным той чести, что нарисовало ее воображение… Чести если уж не быть в нее влюбленным, то хотя бы быть готовым влюбиться, быть спасенным ее безразличием – ведь она была по-прежнему верна своему решению не выходить замуж… словом, чести быть избранным для нее всеми их общими друзьями.
Мистер Уэстон, со своей стороны, добавил к словам жены еще одно немаловажное достоинство. Он дал Эмме понять, что Фрэнк от нее в восхищении и находит ее невероятно красивой и обаятельной. Принимая во внимание все сказанное, Эмма решила, что не стоит судить его строго. В конце концов, как заметила миссис Уэстон, «у молодых людей всегда бывают причуды».
И все же среди всех новых суррейских знакомых мистера Фрэнка Черчилля нашелся один, настроенный не столь снисходительно. В целом в приходах Донуэлла и Хайбери о юноше говорили с величайшим добродушием, прощая мелкие недостатки красивому молодому мужчине, который так много улыбается и так любезно со всеми держится. Но не всякого строгого судью можно задобрить поклонами и улыбками. Когда мистеру Найтли сообщили в Хартфилде о внезапном отъезде Фрэнка Черчилля, он ничего не сказал, однако, вновь принявшись за газету, пробормотал:
– Хм! Как и ожидалось, праздный болван.
Эмма уже хотела было возмутиться, но вовремя поняла, что замечание было сделано, чтобы просто отвести душу, а не позлить ее, и промолчала.
Хотя мистер и миссис Уэстон принесли не очень приятные известия, их визит все же пришелся как нельзя кстати. Пока они гостили в Хартфилде, произошло событие, по поводу которого Эмме нужен был их совет. Что самое удачное, совет они ей дали как раз тот, который она больше всего и хотела.
А дело было следующее. Уже несколько лет как в Хайбери обосновалась чета Коулов, люди очень порядочные, дружелюбные, свободные от предрассудков и простые, но происхождения низкого, из торговцев. К светскому обществу они не имели никакого отношения. Только переехав, Коулы жили соразмерно своим доходам, тихо, принимая лишь редких гостей, да и тех весьма скромно, но в последние года два их состояние значительно выросло, дела пошли в гору, и в целом счастье стало им улыбаться. Вместе с доходами росли и желания: они переехали в дом попросторнее, стали приглашать гостей чаще, наняли больше прислуги и увеличили расходы на все свои нужды. Теперь Коулы в богатстве и образе жизни уступали только Хартфилду. Все знали, как они любят общество, а потому ждали, что в своей новой гостиной они непременно станут устраивать званые обеды. Несколько таких собраний уже состоялось, в основном для холостяков. Старинные и лучшие семейства – из Донуэлла, Хартфилда и Рэндаллса – они, полагала Эмма, пригласить не осмелятся. А если бы и осмелились, то она бы это приглашение точно отклонила. Жаль только, что из-за всем известных привычек ее отца-домоседа отказ стал бы не таким красноречивым, как хотелось бы. Коулы – люди по-своему порядочные, однако их следовало бы научить, что не им предлагать семейству, превосходящему их по положению, условия, на которых их посещать. И этот урок, подозревала Эмма, преподать предстояло именно ей: на мистера Найтли надежды было мало, на мистера Уэстона – и подавно.
Она уже столь давно и столь тщательно обдумала, как ответит на подобную наглость, что когда оскорбительный удар наконец был нанесен, он вызвал в ней совсем иного рода чувства. Приглашения пришли и в Донуэлл, и в Рэндаллс, но не им с батюшкой, и заверения миссис Уэстон в том, что «Коулы просто не отважились на сию вольность, они знают, что вы не обедаете вне дома», успокаивали мало. Ее, казалось, лишили возможности принять решение самой, ответить долгожданным отказом. Осознав же, что в гостях соберутся все те, чье общество ей так дорого и приятно, Эмма подумала, что, пожалуй, даже согласилась бы прийти. Приглашена была и Харриет, приглашены были и Бейтсы. Как раз накануне они, прогуливаясь по Хайбери, говорили о вечере, и Фрэнк Черчилль со всей искренностью сокрушался, что ее не будет. Он вдруг спросил: а будут ли танцы? Одна лишь мысль о танцах раздосадовала Эмму еще больше. Ей предстояло остаться в гордом одиночестве, и тот факт, что не пригласили их из уважения, ничуть ее не утешал.
Наконец приглашение пришло, и как раз когда в Хартфилд заглянули Уэстоны, потому-то и ознаменовался их визит не только неприятными известиями. Получив письмо, Эмма первым же делом бросила, что «приглашение, разумеется, следует отклонить», однако тут же поспешила спросить у Уэстонов, что думают они. Их совет не отказывать себе в таком вечере был встречен Эммой охотно и счастливо.
Она признала, что, принимая в расчет все обстоятельства, была бы не против посетить Коулов. Приглашение было написано в самом надлежащем тоне, полным внимания и предупредительности по отношению к ее отцу. Коулы писали, что они, конечно же, попросили бы их оказать им сию честь ранее, но дожидались, пока из Лондона доставят ширму, которая, как они надеялись, сможет уберечь мистера Вудхауса от сквозняков, что побудит его с большей охотой оказать им честь своим обществом. Словом, убедить Эмму оказалось очень легко, и, быстро обсудив меж собой, как устроить все с удобством для мистера Вудхауса – вероятно, попросив если не миссис Бейтс, то миссис Годдард присоединиться к нему, – они принялись уговаривать его отпустить дочь на званый вечер одну. О том, чтобы мистер Вудхаус тоже поехал, не могло быть и речи: общество ожидалось слишком многолюдное, да и вечер закончится слишком поздно. Долго уговаривать не пришлось.
– Не люблю званые вечера, – сказал он, – и никогда не любил. И Эмма тоже. Для нас это слишком поздно. Жаль, что мистер и миссис Коул все это затеяли. Лучше бы они зашли к нам как-нибудь летом и выпили с нами чаю, а потом сводили бы нас прогуляться, так бы и домой успели до вечерней сырости. Росы летними вечерами стоит особенно остерегаться. Но раз им так хочется видеть у себя нашу милую Эмму, и раз поедете вы и мистер Найтли, и будет кому за ней присмотреть, то я возражать не стану, конечно, при условии, что погода будет подходящая: не сырая, не холодная, не ветреная, – тут он повернулся к миссис Уэстон и добавил с мягким упреком: – Ах, мисс Тейлор, если б только вы не вышли замуж! Тогда бы мы вместе остались дома.
– Сэр! – вскричал мистер Уэстон. – Раз это я забрал у вас мисс Тейлор, то и мне надлежит восполнить эту потерю. Я сию же минуту отправлюсь к мисс Годдард!
Но сама мысль о том, что кто-то бросится делать что-то сию же минуту, не только не успокоила, но и взволновала мистера Вудхауса еще больше. Дамы лучше знали, как с ним справиться. Пускай мистер Уэстон не суетится и не переживает: времени, чтобы все спокойно устроить, предостаточно.
От таких заверений мистер Вудхаус быстро пришел в себя и заговорил как обычно:
– Буду очень рад увидеть миссис Годдард, я о ней самого высокого мнения. Эмма, милая, напиши ей пару строк с приглашением, а Джеймс эту записку доставит. Но первым делом необходимо дать ответ миссис Коул. Голубушка, передай как-нибудь повежливее мои извинения. Скажи, что я так слаб здоровьем, что никуда не хожу, и потому вынужден отклонить их приглашение. Начни, разумеется, с благодарностей. Но ты такая умница, что сама все знаешь. Учить тебя незачем. Нужно не забыть предупредить Джеймса, что во вторник понадобится экипаж. С ним тебя отправлять не страшно. Правда, мы в тех местах всего раз бывали после того, как они сделали новую подъездную дорогу, но не сомневаюсь, что Джеймс доставит тебя в целости и сохранности. А когда приедете, не забудь сказать ему, во сколько за тобой вернуться, допоздна не сиди. Тебе долго сидеть не понравится. Уже после чая устанешь.
– Папа, но вы же не хотите, чтобы я ушла до того, как устану?
– Нет-нет, милая, что ты. Но ты устанешь очень быстро. Там будет столько людей, и все они станут говорить разом. Тебе не понравится шум.
– Но сэр, – воскликнул мистер Уэстон, – если Эмма уедет рано, вечер будет испорчен!
– И ничего страшного, – ответил мистер Вудхаус. – Чем раньше заканчиваются вечера, тем лучше.
– Но вы только представьте, что подумают Коулы. Уйдя сразу после чая, Эмма может нанести им обиду. Они люди незлобивые, не капризные, однако наверняка поймут, что ничего хорошего в том, что гость уходит рано, нет, тем более когда этот гость не кто-нибудь, а сама мисс Вудхаус. Сэр, я знаю, что вы не хотели бы расстроить или оскорбить Коулов, людей славных и добродушных. К тому же они вот уже десять лет как ваши соседи.
– Нет, мистер Уэстон, что вы! Как хорошо, что вы мне на это указали. Я ни в коем случае не хотел бы их обидеть. Я знаю, какие они достойные люди. Перри мне рассказывал, что мистер Коул даже пива в рот не берет. По нему не скажешь, но он страдает от разлития желчи – бедный мистер Коул! Нет-нет, ни в коем случае не будем их так оскорблять. Эмма, голубушка, надо все это принять во внимание. Лучше задержись там чуть дольше, чем тебе хотелось бы, не будем обижать мистера и миссис Коул. Даже если ты устанешь, ничего страшного. Ты ведь будешь там среди друзей, так что все будет в порядке.
– Да, папа. За себя я не боюсь и без раздумий просидела бы в гостях допоздна вместе с миссис Уэстон, если бы не беспокоилась за вас. Я знаю, что миссис Годдард отлично скрасит ваш вечер, она, как вы знаете, большая любительница пикета. Но боюсь, что когда она отправится домой, вы решите сидеть здесь в одиночестве и ждать меня вместо того, чтобы отправиться в кровать в привычное время. Мысль об этом совершенно лишит меня покоя. Пообещайте, что не будете меня дожидаться.
Мистер Вудхаус дал Эмме нужное обещание на том условии, что и она ему кое-что пообещает: если она замерзнет по дороге домой, то по возвращении сразу же хорошенько согреется, а если проголодается, то непременно возьмет что-нибудь поесть, и пускай ее горничная ее дождется, а Сэрль и дворецкий, как всегда, проследят, что все в доме в полном порядке.
Глава VIII
Фрэнк Черчилль вернулся, однако успел ли он, как обещался, к обеду, осталось для Хартфилда тайной, поскольку миссис Уэстон так хотелось, чтобы он непременно полюбился мистеру Вудхаусу, что она скрывала от них все его прегрешения, которые только возможно было скрыть.
Он вернулся подстриженный, весело подшучивал сам над собой и, казалось, совсем не стыдился своей выходки. Он не жалел ни о стрижке, ведь ему не нужно было прятать за волосами смущение, ни о потраченных деньгах, ведь он и без них находился в прекрасном расположении духа. Фрэнк Черчилль был, как всегда, непринужден и весел, и при его виде Эмме в голову пришла такая мораль: «Не знаю, должно ли так быть, но почему-то всякие глупости перестают казаться глупостями, когда их совершают люди здравомыслящие и безо всякого стыда. Злая выходка всегда останется злой, но не всякая безрассудная блажь столь уж безрассудна… Все зависит от того, как о ней говорит тот, кому она пришла в голову. Нет, мистер Найтли, вы не правы. Никакой он не праздный болван. А иначе вел бы себя совсем по-другому: либо гордился своим подвигом, либо стыдился его. Он бы либо хвастался, как самодовольный франт, либо увиливал, не в силах оправдать собственное тщеславие… Нет, я уверена, его никак нельзя счесть ни глупым, ни праздным».
Настал вторник, а вместе с ним Эмме представилась замечательная возможность увидеть Фрэнка Черчилля вновь, причем в этот раз она могла понаблюдать за ним подольше, посмотреть, как он ведет себя с остальными, и, исходя из этого, сделать вывод о том, как расценивать его поведение по отношению к ней самой и насколько холодно или тепло с ним стоит держаться. Не могла она отказать себе и в удовольствии пофантазировать, что подумают те, кто впервые увидит их вместе.
Эмма надеялась очень хорошо провести вечер, пусть и устраивали его Коулы. Даже в те дни, когда мистер Элтон еще пользовался ее расположением, ни один другой недостаток так не портил о нем впечатление, как пристрастие к обедам у мистера Коула.
Удобство ее батюшки было полностью обеспечено: его смогли навестить и миссис Бейтс, и миссис Годдард. Перед отъездом Эмма ненадолго присоединилась к ним, чтобы засвидетельствовать свое почтение и, пока мистер Вудхаус любовался ее нарядом, предложить дамам по большому куску пирога и полному бокалу вина, ведь, зная своего батюшку и его привычку заботиться о всеобщем здоровье, Эмма понимала, что за обедом им пришлось туго. А ведь она подготовила к их приезду столь обильный стол! Но не была уверена, что гостьям позволили хотя бы немного им насладиться.
К дому мистера Коула она подъехала вслед за другим экипажем и с удовольствием обнаружила, что из него вышел мистер Найтли. Тот лошадей не держал и почти не имел свободных денег, зато в избытке располагал крепким здоровьем, энергией и независимостью характера, а потому был, по мнению Эммы, слишком склонен ходить пешком и не использовал экипажи так часто, как подобало бы владельцу аббатства Донуэлл. Он задержался, чтобы подать ей руку, и она тотчас воспользовалась возможностью выразить ему свое искреннее одобрение:
– Вижу, вы прибыли так, как полагается настоящему джентльмену… – сказала она. – Очень рада вас видеть.
Он поблагодарил ее, заметив:
– Какая удача, что мы приехали одновременно! Иначе, боюсь, если б мы встретились только в гостиной, вы бы и не узнали, что сегодня я, как вы выразились, настоящий джентльмен, а не какой-нибудь обычный. Вряд ли бы по моему внешнему виду или поведению вы поняли, каким образом я сюда добрался.
– Поняла бы, да-да, уверяю вас, поняла бы. В людях, которые добираются в гости неподобающим образом, всегда заметны либо некая неестественность, либо чрезмерная суетливость. Вы, верно, думаете, что прекрасно скрываетесь, однако вас выдает ваша бравада, ваше напускное безразличие – я это всегда у вас замечаю. Но сейчас-то вам ни к чему рисоваться. Вы не боитесь, что кто-то подумает, будто вам стыдно. Вы не пытаетесь быть выше всех. Сейчас-то я с удовольствием вместе с вами войду в дом.
– Ну и выдумщица! – отозвался он, но отнюдь не сердито.
Эмму порадовал не только мистер Найтли, но и все остальное их общество. Ее приняли с почтительным радушием, которое не могло не прийтись ей по душе, в полной мере выказав почтение, соответствующее ее положению. Когда приехали Уэстоны, их самые нежные, самые восторженные взгляды были обращены именно к Эмме, а Фрэнк Черчилль подошел к ней с видом радостного нетерпения, что выделило ее среди других как предмет его особого внимания. За столом он оказался рядом с нею, и, как она твердо знала, не без некоторых уловок с его стороны.
Общество собралось довольно многочисленное: помимо прочих, приехало одно уважаемое и безупречное семейство, знакомством с которыми Коулы могли вполне гордиться, а также мужчины из семейства мистера Кокса, хайберийского юриста. Менее благородные дамы – и среди них мисс Бейтс, мисс Фэрфакс и мисс Смит – должны были прибыть чуть позже, однако даже при нынешнем составе невозможно было поддерживать одну общую на всех беседу. Пока с одной стороны говорили о политике, а с другой – о мистере Элтоне, Эмма могла совершенно спокойно уделять все внимание своему приятному соседу. Однако, едва заслышав имя Джейн Фэрфакс, она тут же навострила ушки. Судя по всему, миссис Коул собиралась поведать нечто весьма любопытное. Эмма прислушалась и не разочаровалась. Ее богатое воображение, столь от нее неотъемлемое, получило ценнейшую пищу. Миссис Коул рассказывала, что недавно была у мисс Бейтс и, едва войдя в комнату, тут же заметила новенькое фортепиано – в высшей степени изящный инструмент, не рояль, но все же большое красивое фортепиано. За этим, конечно, последовали восклицания, вопросы, поздравления, а также объяснения мисс Бейтс, что фортепиано прибыло накануне из магазина Бродвуда, но что самое интересное – совсем неожиданно и к величайшему изумлению не только тетушки, но и племянницы. Джейн, по словам мисс Бейтс, поначалу совсем растерялась, недоумевая, кто же мог сделать ей сей подарок, однако теперь обе дамы были совершенно уверены в том, что за этим может стоять лишь один человек – полковник Кэмпбелл.
– Тут и гадать нечего, – добавила миссис Коул, – я даже удивилась, что они не подумали о нем сразу. Хотя Джейн на днях получила от них письмо, и о фортепиано в нем не было ни слова. Она, конечно, лучше их знает, но я уверена, что это совсем не значит, будто подарок не от них. Наверное, им просто захотелось сделать ей сюрприз.
Все с ней согласились. Каждый выразил твердую уверенность в том, что фортепиано прислал полковник Кэмпбелл, и порадовался за мисс Фэрфакс. Причем желающих высказаться нашлось столько, что Эмма могла спокойно промолчать и послушать дальнейшие слова миссис Коул.
– Это такая чудесная новость, что, право, не знаю даже, когда я так чему-то радовалась! Мне всегда было жутко обидно за Джейн Фэрфакс, так чудно играет, а своего инструмента нет. Какая досада! Особенно при том, что во многих домах великолепные инструменты стоят совсем без дела. Вот вчера только говорила об этом мистеру Коулу. У нас ведь в гостиной стоит новенький рояль, а я и нот-то не знаю! Стыд, да и только! Наши девочки только начали учиться, и у них, может статься, еще ничего не выйдет. А тем временем у бедняжки Джейн Фэрфакс – талантливейшей Джейн Фэрфакс! – нет даже какого-нибудь несчастного спинета. Я только вчера это все обсуждала с мистером Коулом, и он со мной совершенно согласился, но он, понимаете, так любит музыку и не мог не купить этот рояль в надежде, что время от времени кто-нибудь из наших добрых соседей окажет нам услугу да сыграет на нем. Потому-то мы его и купили, а иначе бы гореть нам со стыда… Очень надеемся, что мисс Вудхаус не откажет нам сегодня в сем удовольствии.
Мисс Вудхаус, как и полагается, покорно согласилась и, поняв, что более ничего интересного от миссис Коул она не услышит, вновь повернулась к Фрэнку Черчиллю.
– Почему вы улыбаетесь? – спросила Эмма.
– А вы?
– Я?.. Пожалуй, потому, что рада, что полковник Кэмпбелл – такой богатый и щедрый человек… Какой чудесный подарок.
– И правда.
– Странно только, что его не сделали раньше.
– Вероятно, раньше мисс Фэрфакс не оставалась здесь так надолго.
– Почему же он не прислал ей их домашний инструмент, который сейчас, должно быть, стоит в Лондоне без дела?
– У них рояль. Наверное, он подумал, что такой инструмент слишком велик для домика миссис Бейтс.
– Говорить вы можете что угодно, но по вашему виду понятно, что мыслите вы совсем как я.
– Не знаю. Боюсь, я не так проницателен, как вы думаете. Я улыбаюсь, потому что улыбаетесь вы, а узнав ваши подозрения, наверное, стану подозревать то же самое. Но сейчас я, право, не понимаю, что не так. Если даритель не полковник Кэмпбелл, то кто же?
– Может, миссис Диксон?
– Миссис Диксон! И впрямь. Я о ней даже не подумал. Наверняка она не хуже отца понимает, как важен в доме инструмент. И сама манера, в которой был сделан подарок, вся эта таинственность, неожиданность больше походит на молодую женщину, чем на старого мужчину. Да, вероятно, это миссис Диксон. Как я и говорил, я разделяю ваши подозрения.
– В таком случае не забудьте и о мистере Диксоне.
– Мистере Диксоне… Верно. Должно быть, это их общий подарок. Мы с вами как раз на днях говорили, какой он горячий поклонник ее таланта.
– Да, и ваши слова тогда подтвердили мои прежние подозрения… Ни в коем случае не хочу усомниться в благих намерениях мистера Диксона или мисс Фэрфакс, но на ум невольно приходят мысли о том, что он либо имел несчастье, уже сделав предложение, влюбиться в подругу невесты, либо понял, что она сама к нему несколько неравнодушна. Остается лишь строить бесчисленные догадки, а то и ни одна не окажется верной. Но я уверена: неспроста она поехала в Хайбери, а не с Кэмпбеллами в Ирландию. Здесь ее ждали лишения и муки совести, там – жизнь, полная удовольствий. Что до желания подышать родным воздухом, так это, я полагаю, простая отговорка… Летом я бы в нее еще поверила, но какой прок от родного воздуха в январе, феврале, марте? При таком хрупком здоровье – а у нее оно, несомненно, хрупкое – полезнее сидеть дома у жаркого камина, а если и отправляться куда-то, то непременно в экипаже. Я не требую, чтобы вы разделяли все мои подозрения, хотя такое стремление с вашей стороны благородно. Я лишь честно вам о них рассказываю.
– Поверьте, звучат они очень правдоподобно. Могу подтвердить, что мистер Диксон решительно предпочитал слушать, как играет именно она, а не его невеста.
– К тому же он спас ей жизнь. Вы это уже знаете? На морской прогулке. Она чуть не упала в воду, но он успел ее подхватить.
– Да, я тоже был на той прогулке.
– Неужели?.. Надо же!.. Но вы, конечно же, на это не обратили внимания, раз такая мысль вас не посетила… Думаю, окажись я там – непременно что-то да заподозрила бы.
– Охотно верю! Однако я, простак, увидел только, что мисс Фэрфакс едва не упала за борт, а мистер Диксон ее подхватил… Все случилось мгновенно. По правде сказать, мы все были ужасно потрясены и взволнованы случившимся – прошло, наверное, полчаса, прежде чем кто-то вновь вздохнул спокойно… Однако за общим беспокойством нельзя было различить чьей-то особенной заботы. Но не смею утверждать, что у вас бы не возникли подозрения.
Тут их беседу прервали. Наступила долгая и неловкая перемена блюд, и они были вынуждены вместе со всеми принять чинный и церемонный вид. Едва стол вновь накрыли, все тарелки расставили по своим местам, а в воздухе воцарилась прежняя непринужденность, Эмма сказала:
– Фортепиано не оставило во мне сомнений. Мне не хватало совсем немного до полной уверенности. Поверьте, вскоре мы услышим, что подарок от мистера и миссис Диксон.
– А если Диксоны станут отпираться, значит, от Кэмпбеллов.
– Нет, я уверена, что это Диксоны. Мисс Фэрфакс знает, что Кэмпбеллы тут ни при чем, а иначе не гадала бы и назвала их сразу. Возможно, вас я не убедила, но сама ничуть не сомневаюсь, что в деле замешан мистер Диксон.
– Право же, ваши слова меня ранят. Разве могли вы меня не убедить? Я полностью полагаюсь на ваше суждение. Сначала, когда мне казалось, что вы считаете дарителем мистера Кэмпбелла, я видел в этом поступке лишь отеческую заботу – самую естественную вещь на свете. Но когда вы упомянули миссис Диксон, я осознал, что подарок больше похож на проявление теплой женской дружбы. Теперь же я совершенно убежден, что это не что иное, как проявление любви.
Продолжать беседу на ту же тему было незачем. У Фрэнка Черчилля и впрямь был вполне убежденный вид. Эмма завела разговор о другом, и так прошел остаток ужина: подали десерт, привели и представили детей, восхищение которыми тут же заняло часть обыкновенных светских разговоров, говорились в равной степени вещи и умные, и совершенно глупые – словом, все то же, что и всегда: скучные повторы уже проговоренных слов, старые новости и неудачные шутки.
После ужина дамы перешли в гостиную, и вскоре к ним стали понемногу присоединяться новоприбывшие гостьи. Эмма увидела свою милую маленькую приятельницу. Хотя Харриет не хватало ни благородства, ни грации, Эмма, как всегда, с удовольствием отметила ее кроткий цветущий вид и безыскусные манеры и всем сердцем порадовалась, что легкий, веселый и не склонный к унынию нрав ее подруги уберег ее в этот вечер от мук неразделенной любви и позволил найти утешение в развлечениях. Кто при взгляде на нее мог сказать, сколько слез было пролито за последнее время? Принарядиться, прийти в приятное общество, посмотреть, как нарядно одеты другие, молча улыбаться и красиво выглядеть – вот и все, что сейчас ей нужно было для счастья. Конечно, Джейн Фэрфакс и выглядела, и двигалась изящнее, однако, как подозревала Эмма, наверняка предпочла бы поменяться с Харриет местами и пускай даже страдать от неразделенной любви и даже к такому, как мистер Элтон, но сбросить с плеч груз сладостно опасного осознания, что она любима мужем подруги.
При столь многочисленном обществе Эмма могла к ней не подходить. Ей совершенно не хотелось говорить о фортепиано. Она понимала, что, зная его тайну, не сможет искренне изображать подобающие любопытство и заинтересованность, а потому намеренно избегала разговоров с Джейн Фэрфакс. Тем не менее другие немедленно подошли именно к ней, и Эмма заметила стыдливый румянец, с которым мисс Фэрфакс принимала поздравления и называла имя своего «замечательного друга полковника Кэмпбелла».
Больше всего фортепиано заинтересовало миссис Уэстон, женщину добросердечную и музыкально одаренную. Эмму не могло не позабавить, с каким упорством ее подруга выпытывала всяческие подробности, расспрашивая про звук, клавиши и педали, совершенно не подозревая, что на лице прекрасной героини обстоятельств явственно читается желание переменить предмет разговора.
Вскоре к ним стали присоединяться джентльмены, самым первым вышел бесподобный Фрэнк Черчилль. Мимоходом засвидетельствовав свое почтение мисс Бейтс и ее племяннице, он сразу же проследовал в противоположный угол комнаты, туда, где сидела мисс Вудхаус, и сел сам, только когда смог найти место рядом с ней. Эмма догадывалась, что сейчас думают остальные. Она предмет его особого внимания, и все это видят. Эмма представила его своей подруге мисс Смит и, улучив момент, расспросила, что они думают друг о друге. Он никогда не видел столь милого личика и остался в восторге от ее простодушия. Мисс Смит же заметила, что было в нем что-то от мистера Элтона, хоть и засомневалась, не слишком ли это большой комплимент. Эмма молча отвернулась от подруги, сдерживая негодование.
Взглянув на мисс Фэрфакс, Эмма и Фрэнк Черчилль обменялись красноречивыми улыбками, однако от замечаний благоразумно воздержались. Он рассказал ей, что с нетерпением ждал возможности покинуть столовую, что не любит сидеть на одном месте и всегда старается уйти первым. Его отец, мистер Найтли, мистер Кокс и мистер Коул полностью погрузились в приходские дела, и он нашел их общество весьма приятным, поскольку люди они явно порядочные и разумные. Фрэнк Черчилль вообще так хорошо отзывался о Хайбери и его многочисленных достойных семействах, что Эмма даже задумалась, не зря ли она по привычке столь сильно презирает родной край. Она расспросила его о йоркширском обществе – много ли у них в Анскоме соседей, какие они – и из его ответов сделала вывод, что в самом Анскоме редко кого-то принимают, что Черчилли водят знакомства с самыми знатными семействами, которые все живут довольно далеко, и что даже в те дни, когда приглашение принято, миссис Черчилль может оказаться нездорова или не в настроении куда-то отправляться. Они взяли за правило не ездить к новым людям, и хотя у Фрэнка Черчилля есть и свои знакомые, ему стоит большого труда добиться разрешения кого-то навестить или пригласить к себе.
Эмма понимала, что в Хайбери молодой человек нашел то, чего ему не хватало в Анскоме, где он вынужден вести чересчур уединенную жизнь. Не осталось сомнений и по поводу его влияния на тетю. Он не хвастался, но из его рассказов было очевидно, что даже когда его дядя ничего не мог с нею поделать, племянника она слушала. Когда Эмма со смехом ему на это указала, он признал, что, за исключением пары вещей, он мог – со временем – добиться от нее чего угодно. Первым исключением оказалось его горячее желание пожить за границей, попутешествовать. Тетя об этом и слышать ничего не хотела. Но это было в прошлом году, а сейчас это желание уже понемногу угасает.
О втором исключении он ничего не сказал, но Эмма подозревала, что оно связано с его сыновьим долгом перед мистером Уэстоном.
– Я осознал ужаснейшую вещь, – немного помолчав, заявил он. – Завтра будет неделя, как я приехал, а это половина отведенного мне срока. Я никогда не думал, что дни могут лететь так быстро. Уже неделя! А я только начал входить во вкус. Только познакомился с миссис Уэстон и со всеми!.. Уж лучше и не вспоминать.
– Вы, вероятно, теперь жалеете, что целый день из такого малого срока потратили на стрижку.
– Нет, – ответил он с улыбкой, – здесь жалеть не о чем. Я не люблю представать перед друзьями в неподобающем виде.
К этому времени в гостиную подошли и другие джентльмены, и Эмма была вынуждена на некоторое время повернуться к мистеру Коулу и выслушать, что он ей говорит. Когда мистер Коул наконец отошел, она вновь обернулась к Фрэнку Черчиллю и увидела, что он пристально смотрит в другой конец комнаты на мисс Фэрфакс.
– Что такое? – спросила она.
Он вздрогнул.
– Спасибо, что окликнули меня, – отозвался он. – Пожалуй, я вел себя крайне невежливо. Просто у мисс Фэрфакс такая странная прическа, очень странная! Я не мог оторвать глаз. Впервые вижу нечто столь причудливое!.. Эти кудряшки!.. Наверное, она ее сама придумала. У других дам прически совершенно другие!.. Может, пойти и спросить? Это в Ирландии такая мода? Спросить?.. Да, спрошу, спрошу непременно. А вы посмотрите, как она это примет, покраснеет ли.
Он тут же направился к мисс Фэрфакс и заговорил с ней, однако эффект, произведенный его словами, Эмма оценить не смогла, поскольку тот непредусмотрительно встал ровно перед девушкой, загородив Эмме вид.
Его место рядом с Эммой быстро заняла миссис Уэстон.
– Роскошь многочисленного общества в том, – начала она, – что всегда можно подойти к кому угодно и посекретничать о чем угодно. Моя милая Эмма, мне не терпится с вами кое-чем поделиться. Я, совсем как вы, делала открытия и строила планы и хочу обо всем вам немедленно рассказать. Знаете ли вы, каким образом сюда попали мисс Бейтс и ее племянница?
– Каким?.. Они ведь были приглашены?
– О да! Но знаете ли вы, как они сюда добрались?
– Полагаю, пешком. Как еще?
– Вот и я об этом подумала и поняла, как печально будет, если Джейн Фэрфакс и домой придется возвращаться пешком, а ночи сейчас холодные. К тому же посмотрите на нее: конечно, румянец ей невероятно к лицу, но ведь он значит, что она разгорячилась, а так легче простудиться. Бедняжка! Такой мысли я вынести не смогла и, как только мистер Уэстон вышел из столовой, поговорила с ним насчет нашего экипажа. Он меня, конечно, с готовностью поддержал, так что я сразу подошла к мисс Бейтс, чтобы предложить к их услугам повозку, наш кучер отвез бы сначала их, а потом и нас. Я подумала, что она будет рада знать это заранее. Добрая душа! Как она была признательна! Воскликнула: «Нет никого на свете счастливее меня!» – и тысячу раз меня поблагодарила, но оказалось, что им ни к чему нас беспокоить, потому что сюда их привезли и назад отвезут в экипаже мистера Найтли. Как я удивилась! Обрадовалась, конечно, тоже, но удивилась – еще больше. Такая доброта, такая заботливая предупредительность! Не всякий мужчина догадается так поступить. А зная его привычки, я очень склонна полагать, что мистер Найтли вообще воспользовался экипажем исключительно ради них. Подозреваю, ради себя одного он не стал бы запрягать лошадей, так что это лишь предлог помочь дамам.
– Скорее всего, – согласилась Эмма, – очень даже вероятно. Только мистер Найтли способен на столь похвальный поступок, поистине добрый, внимательный и великодушный. Пускай он и не дамский угодник, но человек в высшей степени добросердечный. И, учитывая слабое здоровье Джейн Фэрфакс, его поступок не что иное, как проявление человеколюбия. Не знаю, кто еще умеет так ненавязчиво проявлять доброту. Я видела, что он сегодня не пешком, мы приехали одновременно. Я даже над ним подшутила, но он ни словом не выдал своих истинных намерений.
– Думаю, – с улыбкой продолжала миссис Уэстон, – вы усматриваете в этом поступке больше простого бескорыстного великодушия, нежели я. Понимаете, когда я говорила с мисс Бейтс, мою голову посетила одна мысль, от которой я теперь никак не могу избавиться. Чем больше я думаю, тем более вероятной мне кажется одна догадка… Словом, по-моему, из мистера Найтли и Джейн Фэрфакс получилась бы хорошая пара. Видите, до чего доводит дружба с вами!.. Ну что вы скажете?
– Мистер Найтли и Джейн Фэрфакс! – воскликнула Эмма. – Милая моя миссис Уэстон, как вам вообще могло прийти такое в голову?.. Мистер Найтли!.. Как может мистер Найтли жениться!.. Не хотите же вы, чтобы маленький Генри лишился Донуэлла?.. Нет-нет, Донуэлл непременно должен унаследовать Генри. Я решительно не согласна, чтобы мистер Найтли женился, и я уверена, у него нет сих намерений. Удивительно, как вы могли что-то такое предположить.
– Эмма, милая, я уже сказала вам, что навело меня на такие мысли. Это ведь не мое желание, и я совсем не хочу навредить маленькому Генри, но обстоятельства говорят сами за себя. К тому же пожелай мистер Найтли жениться, неужели вы и впрямь стали бы его сдерживать ради шестилетнего мальчика, который ни о каком наследстве даже не задумывается?
– Да, стала бы. Мне невыносима мысль о том, чтобы Генри притеснили… Мистер Найтли! Жениться!.. Нет-нет, никогда я такой мысли не допускала и не смогу с ней свыкнуться сейчас. И на ком! На Джейн Фэрфакс!
– А что? Вы прекрасно знаете, что он всегда относился к ней очень благосклонно.
– Но это же совсем неблагоразумно!
– Я и не говорю о том, что это благоразумно. Но вероятность есть.
– Не вижу никакой вероятности, по крайней мере не в тех доводах, что вы привели. Как я и говорила, с его добросердечием и великодушием неудивительно, что он предложил им свой экипаж. Мистер Найтли очень хорошо относится к Бейтсам и всегда рад оказать им внимание, и это никак не связано с Джейн Фэрфакс. Дорогая миссис Уэстон, не принимайтесь за сватовство. У вас плохо получается. Джейн Фэрфакс – хозяйка аббатства!.. Нет-нет, совершенно все во мне противится сей мысли. Ради его же блага я бы ни за что не позволила ему пойти на такое безумство.
– Неблагоразумие – возможно, но никак не безумство. За исключением неравенства состояний и, возможно, небольшой разницы в возрасте, в их браке не было бы ничего необычного.
– Но мистер Найтли не хочет жениться. Я уверена, он об этом даже не думает. И вы его на такие мысли не наводи́те. С чего бы ему жениться?.. Он и так счастлив: у него есть его ферма, его овцы, его библиотека, он управляет целым приходом и к тому же обожает детей своего брата. Ему незачем жениться: и время, и сердце его прекрасно заняты и без того.
– Да, но, Эмма, милая, это пока он сам так считает. А если же он действительно любит Джейн Фэрфакс…
– Вздор! Его вообще не волнует Джейн Фэрфакс – по крайней мере точно не как предмет любви. Он всегда готов на добрые поступки ради нее и ее родственниц, но…
– Ну, что ж, – смеясь, заметила миссис Уэстон, – вероятно, самым добрым поступком с его стороны было бы сделать Джейн хозяйкой своего почтенного дома.
– Самым добрым для нее, но для него – отнюдь. Союз постыдный и унизительный. Каково было бы ему состоять в родстве с мисс Бейтс?.. И целыми днями терпеть ее в аббатстве, выслушивать оды своей доброте и бесконечные благодарности за то, что он женился на Джейн. «Как мило, как любезно с вашей стороны!.. Ах, впрочем, вы всегда были столь к нам добры, у нас самые лучшие соседи!» А потом на середине предложения начнет про старую юбку своей матушки: «Не такая уж она и старая, еще немного прослужит, ах, как хорошо, как замечательно, что у нас все юбки такие прочные».
– Эмма, постыдитесь! Не передразнивайте ее. Вы смешите меня против моей воли и совести! И знаете, не думаю, что мистеру Найтли сильно надоедала бы мисс Бейтс. Он вообще не склонен раздражаться по мелочам. Она бы болтала и болтала, а захотел бы он что-то сказать, то просто заговорил бы громче ее. Но вопрос, однако, совсем не в том, подходящий это союз или нет, а в том, желает ли его мистер Найтли, и я полагаю, что да. Мне – уверена, и вам тоже – не раз доводилось слышать, как высоко он отзывается о Джейн Фэрфакс! Сколько он проявляет к ней внимания, как волнуется о ее здоровье, как печалится о ее судьбе! И всегда говорит обо всем этом с таким чувством!.. Так восхищается ее игрой на фортепиано, ее голосом! Он как-то даже говорил, что готов был бы слушать ее вечно. Ах да! Чуть не забыла еще одну мысль, которая меня посетила. Новое фортепиано… Мы-то все решили, что подарок прислали Кэмпбеллы, но вдруг это был мистер Найтли? По-моему, сие очень вероятно. Поступок как раз в его духе, даже если он и не влюблен.
– Тогда это и не доказательство его любви. Но я уверена, что он бы на такое не пошел. Мистер Найтли не любит таинственность.
– Я не раз слышала, как он сокрушается, что у нее нет инструмента. Кажется, он думал об этом чаще, чем стал бы при обычном положении дел.
– Ну хорошо, но даже если бы он и решил сделать ей подарок, то сказал бы об этом прямо.
– Милая Эмма, это ведь дело весьма деликатное. Я твердо убеждена, что фортепиано от него. Когда за столом миссис Коул начала нам о нем рассказывать, мистер Найтли как-то подозрительно притих.
– Миссис Уэстон, вы себе что-то выдумали и чересчур этой мыслью увлеклись, хотя всегда сами меня за подобное поведение упрекаете. Не вижу я никаких признаков любви и не верю, что фортепиано прислал он. Лишь доказательства смогут убедить меня в том, что мистер Найтли допускает мысль о женитьбе на Джейн Фэрфакс.
Они еще некоторое время проспорили в том же духе, причем миссис Уэстон, привыкшая уступать, постепенно сдавалась под напором Эммы. Когда гости вдруг закопошились, подруги поняли, что чай окончен и готовят рояль. К ним подошел мистер Коул и попросил мисс Вудхаус оказать им честь и что-нибудь исполнить. К нему с не менее настоятельной просьбой присоединился Фрэнк Черчилль, которого Эмма в пылу беседы с миссис Уэстон потеряла из виду, заметив только, что он, кажется, нашел себе место рядом с мисс Фэрфакс. Поскольку Эмме во всех отношениях было удобнее начать первой, она любезно согласилась.
Она прекрасно знала свои пределы и потому не пыталась исполнять то, на что у нее не хватило бы таланта. Эмма живо и со вкусом играла несколько легких и всем известных мелодий и хорошо себе аккомпанировала. К одной из песенок, к ее приятному удивлению, присоединился тихий, но приятный голос Фрэнка Черчилля. Когда Эмма доиграла, он по всем правилам принялся вовсю извиняться, а затем последовало все то, что не могло не последовать. Его засыпали комплиментами, обвиняли в том, что он до сих пор прятал такой чудесный голос, такой талант! Фрэнк Черчилль, как полагается, все отрицал, заявлял, что ничего не смыслит в музыке, что совершенно лишен голоса. Они спели вместе еще одну песню, а затем Эмма уступила место за инструментом мисс Фэрфакс, чьи таланты и в пении, и в игре бесконечно превосходили ее собственные – в этом Эмма никогда не обманывалась.
Со смешанными чувствами она заняла место немного поодаль от остальных и стала слушать. Фрэнк Черчилль снова пел. Оказалось, в Уэймуте им с мисс Фэрфакс уже доводилось пару раз выступать вместе. Однако, заметив, с каким пристальным вниманием слушает дуэт мистер Найтли, Эмма тут же вспомнила слова миссис Уэстон и погрузилась в размышления, почти не обращая внимания на сладкое пение. Мысли о возможной женитьбе мистера Найтли вызывали в Эмме лишь возмущение – не могло быть в ней ничего хорошего. Брак старшего брата немало расстроит мистера Джона Найтли, а следовательно, и Изабеллу. Он причинит великий вред детям – унизительную потерю имущества, не меньший вред ее батюшке – нарушив привычный распорядок его дня, ну а что до Эммы, то ей была невыносима сама мысль, что Джейн Фэрфакс может стать хозяйкой Донуэлла. Миссис Найтли, которой все они должны будут уступить!.. Нет! Мистер Найтли не может жениться. Донуэлл должен унаследовать маленький Генри.
Через некоторое время мистер Найтли обернулся и пересел к ней. Сначала они говорили только о выступлении. Разумеется, он с большим восхищением отзывался о мисс Фэрфакс, однако Эмма понимала, что если бы не предположения миссис Уэстон, то она бы об этом даже не задумалась. Из интереса она заговорила о его добром поступке по отношению к мисс Бейтс и ее племяннице. Судя по его односложному ответу, мистер Найтли явно не желал уделять этому внимание, но Эмма осталась уверена, что подобное отношение говорит лишь о его скромном стремлении совершать добро не ради почестей.
– Я зачастую жалею о том, – продолжала она, – что не осмеливаюсь и наш экипаж использовать по таким случаям. Не потому, что не хочу, но вы же знаете, как мой батюшка расстроится, если мы станем чересчур утруждать Джеймса.
– Разумеется, об этом не может быть и речи, но я уверен, что вам, должно быть, часто приходится сдерживать подобные порывы, – с улыбкой отозвался он, испытывая, казалось, явное удовольствие от ее заверений, так что Эмма отважилась сделать еще один шаг.
– Как любезно было со стороны Кэмпбеллов сделать такой чудесный подарок! Фортепиано!
– Да, – согласился мистер Найтли без какого-либо смущения, – но лучше бы они предупредили о нем заранее. Сюрпризы – это сущая глупость. Удовольствия от них больше не становится, а вот неудобство может выйти немалое. От полковника Кэмпбелла я ожидал большего здравомыслия.
После такого ответа Эмма готова была поклясться, что мистер Найтли к подарку не имеет никакого отношения. Однако не так скоро развеялись другие сомнения: она пока не понимала, чувствует ли он особое расположение к известной особе, питает ли к ней нежные чувства. К концу второй песни голос Джейн немного охрип.
– Ну и хватит, – заметил мистер Найтли, размышляя вслух, – вы и так уже много сегодня пели, теперь лучше поберегите голос.
Однако вскоре гости запросили еще одну песенку. Всего лишь одну! Они ни в коем случае не хотят утомлять мисс Фэрфакс, но просят исполнить только одну, последнюю песню. Слышно было, как Фрэнк Черчилль сказал:
– Вот с этой вы без усилий справитесь, партия первого голоса совсем простенькая. Все трудности у второго.
Мистер Найтли рассердился.
– Этому фертику на все наплевать, лишь бы порисоваться! Так не пойдет, – вознегодовал он и обратился к проходящей мимо мисс Бейтс: – Мисс Бейтс, вы что, позволите племяннице охрипнуть от пения? Пойдите и вмешайтесь. Они ее не щадят.
Мисс Бейтс так разволновалась за Джейн, что едва успела пролепетать слова благодарности, тут же поспешив к остальному обществу, чтобы положить пению конец. На этом концерт закончился, поскольку из юных дам больше никто не играл, однако не прошло и пяти минут, как откуда-то возникла мысль устроить танцы. Мистер и миссис Коул ее тут же поддержали и распорядились вынести лишнюю мебель и освободить в комнате необходимое место. Через мгновение за роялем сидела миссис Уэстон, превосходная исполнительница контрдансов, и играла какой-то веселый вальс. Фрэнк Черчилль с примернейшей учтивостью подошел к Эмме, подал ей руку и повел в центр залы.
Пока остальные молодые гости собирались в пары, Эмма, рассеянно слушая комплименты своему голосу и своей игре, искала взглядом мистера Найтли. Сейчас все станет ясно. Обычно он не танцевал. Ежели он сейчас поспешит пригласить Джейн Фэрфакс, то это будет значить только одно. Однако мистер Найтли и не думал никого приглашать. Нет, он разговаривал с миссис Коул, совершенно безучастно наблюдая за происходящим. Джейн пригласил кто-то другой, а он все так же беседовал с миссис Коул.
Больше Эмма за маленького Генри не беспокоилась, ничто не угрожало его интересам. Она с подлинным воодушевлением и радостью открыла бал. Собралось всего лишь пар пять, однако Эмма получала истинное удовольствие от столь редкого и к тому же неожиданного события, а уж какой ей достался кавалер! Их парой невозможно было не залюбоваться.
К несчастью, получилось провести всего лишь два танца. Становилось поздно, и мисс Бейтс, беспокоясь о матушке, засобиралась домой. После нескольких неудачных попыток продолжить танцы им оставалось лишь поблагодарить миссис Уэстон и с печальным видом разойтись.
– Возможно, это и к лучшему, – заметил Фрэнк Черчилль, провожая Эмму к ее экипажу. – Иначе мне пришлось бы приглашать мисс Фэрфакс, а после танцев с вами ее безжизненная манера не принесла бы мне никакого удовольствия.
Глава IX
Эмма нисколько не жалела, что снизошла до визита к Коулам. На следующий день она счастливо предавалась воспоминаниям о проведенном у них вечере, и все преимущества, которых она, возможно, лишилась, отказавшись от гордого одиночества, с лихвою возмещались радостным осознанием всеобщего признания. Она, верно, доставила великое удовольствие Коулам – и вполне заслуженно, они достойнейшие люди! – и на всех остальных произвела неизгладимое впечатление.
Но все же полное счастье, пускай даже в воспоминаниях, встречается редко, и по двум поводам Эмма ощущала некоторое беспокойство. Во-первых, она сомневалась, стоило ли ей делиться с Фрэнком Черчиллем своими подозрениями об истинных чувствах Джейн Фэрфакс, не нарушила ли она негласный долг женщины перед другой женщиной. Едва ли она поступила правильно, но в тот момент мысли о чужой тайне так сильно овладели ее разумом, что слова невольно слетели с губ, а его готовность во всем с ней согласиться была столь лестной, что Эмма даже не могла сказать с точностью, следовало ли ей промолчать.
Второй повод также был связан с Джейн Фэрфакс, однако здесь сомнениям места не было. Эмма решительно и искренне сожалела, что играет и поет гораздо хуже Джейн. Она всем сердцем сокрушалась, что в детские годы чересчур ленилась, и теперь, сев за инструмент, усердно прозанималась полтора часа.
Прервал ее приход Харриет. Если бы похвалы подруги Эмма ценила больше, то вскоре бы успокоилась.
– Ах! Вот бы и мне играть так хорошо, как вы и мисс Фэрфакс!
– Харриет, не ставьте нас рядом. Моя игра по сравнению с Джейн все равно что светильник по сравнению с солнцем.
– Ах, что вы! По-моему, вы играете лучше. Я уверена, что точно не хуже. Мне больше нравится слушать вас. Все вчера говорили, что вы прекрасно играете.
– Те, кто хоть немного разбирается в музыке, наверняка почувствовали разницу. Понимаете, Харриет, я играю неплохо и заслуживаю похвалы, но игра Джейн Фэрфакс просто-напросто выше всяческих похвал.
– И все равно я думаю и всегда буду думать, что вы играете ничуть не хуже, а если и есть какая-то разница, то никто никогда ее не заметит. Мистер Коул сказал, что вы играете с большим чувством, и мистер Фрэнк Черчилль много говорил о вашей выразительности и добавил, что для него чувство гораздо важнее техники.
– Да, но, Харриет! В игре Джейн Фэрфакс есть и то, и другое.
– Разве? Технику я заметила, но про чувство не поняла. О нем никто не говорил. И я терпеть не могу эти итальянские песни, ни словечка не поймешь. И потом, если она и впрямь так уж хорошо играет, то ведь это, знаете ли, так и полагается – вскоре ей придется самой давать уроки. Сестры Кокс вчера гадали, в хорошее ли семейство она попадет. Кстати, как, по-вашему, они вчера выглядели?
– Как всегда – неотесанно.
– Они мне кое-что рассказали, – нерешительно проговорила Харриет, – хотя это не так уж важно.
Эмме ничего не оставалось, как спросить, что же они рассказали, всем сердцем понадеявшись, что речь пойдет не о мистере Элтоне.
– Они рассказали… что в прошлую субботу с ними обедал мистер Мартин.
– О!
– Он пришел по делу к их отцу, и тот пригласил его остаться на обед.
– О!
– Они очень много о нем говорили, особенно Энн Кокс. Зачем-то она меня спрашивала, собираюсь ли я гостить у Мартинов следующим летом.
– Затем, что она до неприличия любопытна, а чего еще можно было ожидать от такой особы, как Энн Кокс.
– Она сказала, что он был весьма любезен. За обедом сидел рядом с ней. Мисс Нэш говорит, что любая из сестер Кокс с радостью выйдет за него замуж.
– Вполне вероятно. Они, без сомнения, самые неотесанные девицы в Хайбери.
Харриет нужно было зайти к Форду. Эмма решила, что благоразумнее всего будет отправиться с нею. В ее нынешнем состоянии случайная встреча с Мартинами могла быть опасной.
Харриет всегда заходила в магазин надолго: она заглядывалась на все подряд и меняла решение от любого услышанного полуслова. Пока она в нерешительности перебирала муслины, Эмма, чтобы хоть немного развлечься, отошла к дверям. Даже на самой оживленной улице Хайбери людей было не так уж много, и в лучшие дни здесь можно было увидеть, как куда-то спешит мистер Перри, в свою контору заходит мистер Уильям Кокс, с прогулки ведут лошадей мистера Коула да заплутавший рассыльный проезжает на своем упрямом муле. Поэтому, когда ее взору предстали лишь мясник со своим лотком, опрятная старушка, которая спешила из лавки с полной корзинкой, две дворняги, которые сгрызлись за грязную косточку, да ватага праздных ребятишек, столпившихся у витрины булочной поглазеть на имбирные пряники, Эмма знала, что жаловаться нечего, радовалась даже тому, что видела, и продолжала стоять у дверей. Живой и веселый ум всегда найдет, как себя развлечь, и довольствуется малым.
Она перевела взгляд на дорогу из Рэндаллса и заметила два новых действующих лица: миссис Уэстон и ее пасынок шли в сторону Хайбери, а значит, конечно же, в Хартфилд. Правда, сначала они сделали остановку у миссис Бейтс, домик которой стоял к Рэндаллсу чуть ближе, чем магазинчик Форда. Едва только они собирались постучать, как заприметили с другой стороны дороги Эмму и тут же подошли. После столь приятного вечера было необычайно радостно встретиться вновь. Миссис Уэстон сообщила, что идет к Бейтсам послушать новый инструмент.
– Поскольку мой спутник утверждает, – объясняла она, – что вчера вечером я определенно пообещала мисс Бейтс заглянуть к ним сегодня. Я сего даже не помню. Мне казалось, что день я не называла, однако раз он так говорит, то обещание следует сдержать.
– А пока миссис Уэстон наносит визит Бейтсам, – сказал Фрэнк Черчилль, – мне, надеюсь, будет позволено присоединиться к вам и подождать ее в Хартфилде, если вы сейчас идете домой.
Миссис Уэстон огорчилась.
– Я думала, вы пойдете со мной. Они бы так обрадовались.
– Я? Да я ведь буду только мешаться. Хотя, вероятно, я и здесь буду мешаться? Кажется, мисс Вудхаус не слишком хочет моего общества. Тетушка всегда отсылает меня, когда идет за покупками. Говорит, что я только под ногами путаюсь, вот и мисс Вудхаус словно готова сказать то же самое. Как же мне быть?
– Я здесь не по своим делам, – отвечала Эмма, – а всего лишь жду подругу. Скоро она освободится, и мы пойдем домой. Но вам все же лучше отправиться с миссис Уэстон и послушать инструмент.
– Что ж, раз вы так считаете… Но вдруг, – с улыбкой продолжал он, – полковник Кэмпбелл поручил дело безответственному другу и звук у фортепиано плохой? Что же я тогда скажу? Как поддержу миссис Уэстон? Без меня она лучше справится. Из ее уст горькая правда прозвучит мягко, я же совершенно не умею лукавить даже из приличия.
– Ни за что не поверю, – возразила Эмма. – Уверена, когда необходимо, вы не хуже ваших соседей умеете покривить душой. Однако причин полагать, что инструмент звучит плохо, нет. Как раз напротив – если я верно поняла вчера слова мисс Фэрфакс.
– Прошу, пойдемте же со мной, – сказала миссис Уэстон, – если вас это не сильно затруднит. Долго мы не задержимся. А после пойдем в Хартфилд. Встретимся с девочками в Хартфилде. Мне очень хочется, чтобы вы зашли вместе со мной. Для них ваше внимание будет столь много значить! И я думала, вы и так собираетесь зайти.
Больше он не сопротивлялся и, выразив надежду в качестве награды посетить потом Хартфилд, вернулся с миссис Уэстон к дверям миссис Бейтс. Эмма проводила их взглядом и вернулась к стоявшей у злосчастного прилавка Харриет, чтобы всеми своими силами попытаться убедить ее, что нечего смотреть на муслин с узором, ежели ей нужен простой, без рисунка, и что голубая лента, будь она хоть самой красивой на свете, никак не подойдет к выбранной ею желтой ткани. Наконец они оплатили покупку и даже обсудили, куда ее доставить.
– Мисс Смит, прикажете доставить к миссис Годдард? – спросила миссис Форд.
– Да! Нет… Да, к миссис Годдард. Вот только выкройка у меня в Хартфилде… Нет, лучше в Хартфилд, если вам нетрудно… Но ведь миссис Годдард тоже захочет все посмотреть… А выкройку я всегда могу забрать домой… Но лента понадобится мне сразу, так что ее надо в Хартфилд – по крайней мере, ленту точно в Хартфилд. Миссис Форд, нельзя ли отправить ленту в Хартфилд, а остальное – к миссис Годдард?
– Харриет, зачем вам две посылки? Не стоит доставлять миссис Форд столько хлопот.
– Да, верно, не стоит…
– Что вы, мисс, вы ничуть меня не утруждаете, – сказала услужливая миссис Форд.
– Да-да, лучше упаковать все вместе. Тогда отправьте все, пожалуйста, к миссис Годдард… хотя не знаю… Или, может, лучше в Хартфилд, а вечером я сама отнесу все домой. Мисс Вудхаус, что бы вы посоветовали?
– Чтобы вы не тратили на сие больше ни секунды. Миссис Форд, в Хартфилд, пожалуйста.
– Да, верно, так будет лучше, – успокоилась наконец Харриет. – Нет никакого толку отправлять что-то к миссис Годдард.
Тут с улицы послышались голоса, а вернее, один голос: это к магазину подошли миссис Уэстон и мисс Бейтс.
– Дорогая мисс Вудхаус, – затараторила последняя, – я прибежала, чтобы попросить вас оказать нам милость зайти к нам хотя бы ненадолго и посмотреть наш новый инструмент. Вас и мисс Смит. Мисс Смит, как вы поживаете?.. И я замечательно, благодарю… Я и миссис Уэстон упросила пойти со мной, чтобы вы непременно согласились.
– Надеюсь, что миссис Бейтс и мисс Фэрфакс…
– В полном здравии, благодарю, благодарю. Матушка – просто замечательно, да и Джейн вчера вечером ничуть не простыла. А как мистер Вудхаус? Чудесно, чудесно, я за него очень рада!.. Миссис Уэстон сказала мне, что вы здесь, а я сразу и говорю: ах! в таком случае немедленно нужно бежать, нужно пригласить мисс Вудхаус к нам, я уверена, она не откажет, и матушка будет так рада ее видеть, а какое у нас сейчас собралось приятное общество!.. И мистер Фрэнк Черчилль сказал: «Да-да, непременно позовите. Интересно будет узнать мнение мисс Вудхаус по поводу инструмента». Но, сказала я, нужно, чтобы кто-то из вас пошел со мной, так меня скорее ждет успех. И тогда он сказал: «Подождите минутку, сейчас я здесь закончу…» Мисс Вудхаус, представляете, он самым любезнейшим образом вызвался починить матушкины очки – из них утром выскочила заклепка. Как любезно! А то матушка не могла их даже надеть. Да, у каждого должны быть две пары очков, на всякий случай. Это Джейн сказала. Я сразу же хотела отнести их к Джону Сондерсу, да только все утро пришлось провозиться то с тем, то с другим – так, по мелочи, даже всего и не припомнишь… То Пэтти пришла и говорит, что надобно трубу на кухне прочистить. Ох, говорю я, Пэтти, ну к чему мне сейчас такие плохие новости, у вашей хозяйки заклепка из очков выскочила. То вдруг печеные яблоки принесли, миссис Уоллис прислала. Они – Уоллисы – всегда столь к нам внимательны, столь любезны, хотя я слышала, говорят, что миссис Уоллис бывает невежлива и даже грубовата, но к нам она всегда неизменно внимательна и добра. И это вовсе не потому, что они так дорожат своими покупателями, мы ведь не так уж много хлеба покупаем. Нас всего трое, да сейчас еще Джейн, но она так мало ест, вы бы видели ее завтрак! Это какой-то ужас! Боюсь даже, как бы матушка не заметила… Я всегда то об одном заговорю, то о другом, и так кое-как завтрак и проходит. Зато примерно в середине дня ей всегда хочется есть, и ничего она не любит так сильно, как печеные яблоки, а это очень здоровая пища – я на днях у мистера Перри спросила, когда встретила его на улице. Не то чтобы я в этом сомневалась – сколько раз я слышала от мистера Вудхауса, что печеные яблоки очень полезны! Полагаю, мистер Вудхаус только в таком виде и может назвать фрукты полезными. Впрочем, Пэтти довольно часто запекает нам яблоки в тесте, они у нее получаются превосходно! Ну, миссис Уэстон, вы, кажется, добились успеха, и милые дамы примут наше приглашение.
Эмма отвечала, что, разумеется, будет очень рада повидать миссис Бейтс и так далее, и наконец-то они все стали выходить на улицу, задержавшись лишь – к счастью, ненадолго – из-за очередной реплики мисс Бейтс:
– Миссис Форд, как поживаете? Прошу прощения, я вас совсем не заметила. Слышала, у вас сейчас появились новые очаровательные ленты? Джейн вчера вернулась домой в полном восторге. Ах, благодарю, перчатки чудесные, правда, в запястье чуть велики, но Джейн хочет их ушить… – и, оказавшись на улице, продолжала: – Так о чем я там говорила?
«Интересно, – подумала Эмма, – что именно из всего этого попурри следует ей назвать?»
– Решительно не помню, о чем же я говорила… Ах да! Матушкины очки! Так любезно со стороны мистера Фрэнка Черчилля! «Знаете, – говорит он, – а ведь, пожалуй, я и сам смогу их починить. Я такую работу очень люблю». Это его показывает с наилучшей… Должна признаться, я о нем была наслышана и многого ожидала, но он превосходит всякие… От всего сердца вас поздравляю, миссис Уэстон. Любой родитель таким сыном может… Так он и сказал: «Пожалуй, я и сам смогу их починить, я такую работу очень люблю». Навсегда запомню, как он это произнес. А когда я достала из буфета печеные яблоки с надеждой, что наши гости любезно согласятся их попробовать, он тут же сказал: «О, ни один другой фрукт не сравнится с печеным яблоком, а яблок аппетитнее я даже и не видел прежде!» Это с его стороны было так… И я уверена, что это не просто пустые слова – судя по его тону! Яблоки и правда восхитительные, у миссис Уоллис они замечательно получаются, вот только для нас их пропекают два раза, а мистер Вудхаус взял с нас обещание пропекать трижды, но я надеюсь, мисс Вудхаус смилостивится и не выдаст нас. А сами яблоки как нельзя лучше подходят для запекания, это из Донуэлла присылает мистер Найтли. Он каждый год дарит нам целый мешок, и, вы знаете, только его яблоки – с одного из деревьев, а всего их у него два, по-моему, – только они хранятся так долго. Матушка говорит, что фруктовый сад Донуэлла славился еще во времена ее молодости. Но как же я удивилась на днях! Приходит как-то с утра мистер Найтли, а Джейн как раз ест эти яблоки, и что-то мы о них заговорили, о том, как она их любит, и тут он спросил, не закончились ли еще наши запасы, и говорит: «Уверен, что закончились, я пришлю вам еще. У меня сейчас яблок куда больше, чем мне самому нужно. Уильям Ларкинс в этом году оставил мне гораздо больше обычного. Я вам пришлю, пока они просто-напросто не испортились». Я ему говорю: что вы, что вы, не стоит! хотя запасы у нас и правда кончаются, осталось где-то с полдюжины, но они все припасены для Джейн, но я никак не могу злоупотреблять вашей щедростью, и Джейн со мной согласилась. А когда он ушел, она со мной почти поссорилась – хотя нет-нет, «поссорилась» – это неверное слово, мы никогда не ссоримся, но она жутко расстроилась, что я призналась, будто яблоки и правда почти закончились. Сказала, мол, надо было его убедить, что у нас еще много. Но, милая, говорю я, ведь я и старалась его убедить изо всех сил. И вот вечером того же дня приходит Уильям Ларкинс с огромной корзиной яблок – не меньше бушеля[9], и того самого сорта. Я была так благодарна! И я спустилась, и поговорила с Уильямом Ларкинсом, и поблагодарила его от всей души – все как полагается. Уильям Ларкинс – наш давнишний знакомый! Я всегда так рада его видеть. Но потом оказалось, что Уильям рассказал нашей Пэтти, что у его хозяина не осталось больше ни яблочка этого сорта, он все прислал нам, и теперь ему не то что не сварить варенья, но даже и запечь нечего. Уильяму-то все равно, наоборот – он радовался, что удалось продать столько яблок, он всегда думает лишь о том, чтоб доходы его хозяина росли, а вот миссис Ходжис, он сказал, была очень недовольна. Ей невыносима мысль, что хозяин останется теперь без весеннего яблочного пирога. Уильям это все рассказал Пэтти, но попросил не волноваться и ничего никому не говорить, а то ведь миссис Ходжис вообще любит поворчать. Но раз столько мешков продано, то есть ли разница, кто доест остатки… А Пэтти рассказала все мне, и как это меня потрясло! Ах, только бы мистер Найтли ничего не узнал! Он бы так… Я и Джейн говорить не хотела, но, на беду, случайно проболталась.
Мисс Бейтс как раз договорила, когда Пэтти открыла дверь, так что, поднимаясь по лестнице, гостьи были избавлены от ее беспрерывного повествования – вместо этого мисс Бейтс то и дело причитала:
– Миссис Уэстон, прошу вас, будьте осторожны, на повороте ступенька. Мисс Вудхаус, пожалуйста, будьте внимательны, у нас на лестнице ужасно темно и так узко! Мисс Смит, прошу, будьте осторожны. Мисс Вудхаус, вы не ушиблись? Ах, как я волнуюсь! Мисс Смит, на повороте ступенька.
Глава X
Когда они вошли, гостиная дышала спокойствием: миссис Бейтс, лишенная своего обычного занятия, дремала у камина, за столиком рядом с нею Фрэнк Черчилль старательно чинил ее очки, а у фортепиано спиной к ним стояла задумчивая Джейн Фэрфакс.
Впрочем, как бы ни был молодой человек занят работой, при виде Эммы он просиял.
– Какое удовольствие, – негромко сказал он, – вы на десять минут раньше, чем я рассчитывал. Видите, стараюсь быть полезным, как думаете, получится у меня?
– Как! – воскликнула миссис Уэстон. – Вы все еще не закончили? Да уж, сей работой, дорогой мастер, вы себе хлеб не заработаете.
– Я не все это время работал, – отозвался он. – Я еще помогал мисс Фэрфакс поставить фортепиано устойчивее, а то оно немного покачивалось, наверное, пол неровный. Видите, мы под одну ножку листочек подложили. Как любезно с вашей стороны было зайти. А я все побаивался, что вы заспешите домой.
Он умудрился усадить Эмму возле себя и, пока Джейн Фэрфакс готовилась снова сесть за фортепиано, принялся сначала выбирать для Эммы самое красивое печеное яблочко, затем просить ее помощи и советов в своей работе над очками… Неудивительно, решила Эмма, что Джейн не может начать играть сразу же: должно быть, она еще не совсем свыклась с инструментом и с чувствами, которые с ним связаны, перед игрой ей нужно взять себя в руки. Такие мысли не могли не вызвать в Эмме сострадание, и она дала себе слово больше никогда не изобличать Джейн Фэрфакс перед своим соседом.
Наконец Джейн заиграла. Первые ноты были взяты неуверенно, однако постепенно ее игра полностью раскрыла прекрасное звучание инструмента. Восторгу уже до этого очарованной миссис Уэстон не было предела, и Эмма присоединилась к ее похвалам. Воздав почести достоинствам фортепиано, все согласились, что инструмент прекрасный.
– Полковник Кэмпбелл поручил выбор верному человеку, – улыбнувшись Эмме, сказал Фрэнк Черчилль, – фортепиано замечательное. В Уэймуте я не раз становился свидетелем прекрасного вкуса полковника, и уверен, что и он, и другие ваши знакомые, – эти последние слова он выделил, – оценили бы особенную мягкость верхних нот. Осмелюсь предположить, мисс Фэрфакс, что он либо дал своему другу точнейшие указания, либо написал лично Бродвуду. А вам как кажется?
Джейн не обернулась. Вероятно, она его и не слышала. В тот момент с ней говорила миссис Уэстон.
– Вы несправедливы, – прошептала Эмма. – Я ведь просто наугад сказала. Не дразните ее.
Фрэнк покачал головой с улыбкой, в которой не было ни сомнений, ни жалости. Вскоре он начал снова:
– Как, должно быть, обрадуются ваши друзья в Ирландии, что смогли доставить вам такое удовольствие. Несомненно, они часто вас вспоминают и гадают, когда же, в какой же день привезут фортепиано. Как думаете, полковник Кэмпбелл знает точно, когда именно должны были выполнить его поручение? Распорядился он доставить инструмент в определенный день или просто указал, чтобы все сделали согласно с обстоятельствами?
В этот раз она уже не могла его не услышать, а потому не могла и не ответить.
– Пока я не получу письма от полковника Кэмпбелла, – с притворным спокойствием сказала она, – не могу ничего утверждать наверняка. До тех пор можно лишь гадать.
– Гадать… Да уж, иногда догадки оказываются верны, а иногда – нет. Я вот гадаю, скоро ли мне удастся починить сию заклепку. Видите, мисс Вудхаус, какую чепуху несет иногда человек, занятый работой… Хотя, полагаю, настоящий рабочий не треплется попусту, но мы, джентльмены-трудяги, как начнем говорить, так и… Мисс Фэрфакс что-то сказала о догадках… Все, готово. – Он обратился к миссис Бейтс: – Имею удовольствие вернуть вам ваши пока что снова целые очки.
Миссис Бейтс и ее дочь принялись так горячо его благодарить, что в надежде найти спасение от последней он подошел к фортепиано и попросил мисс Фэрфакс сыграть что-нибудь еще.
– Будьте так любезны, – сказал он, – сыграйте, пожалуйста, какой-нибудь вальс из тех, что мы танцевали вчера. Мне так хочется вновь пережить эти минуты. Вам они столько радости не доставили, вы мне все время казались уставшей и, полагаю, были только рады, что танцы так скоро прекратились, но я бы все на свете отдал еще хотя бы за полчасика.
Она сыграла.
– Истинное удовольствие – слушать мелодию, которая принесла столько счастья!.. Если не ошибаюсь, этот вальс танцевали и в Уэймуте?
Она быстро на него взглянула, густо покраснела и заиграла другой вальс. Взяв со стула возле фортепиано ноты, он подошел к Эмме:
– Вот это что-то новенькое. Узнаете?.. Крамер…[10] А вот еще новый сборник ирландских композиций. Выбор понятен, если вспомнить отправителя. Их прислали вместе с инструментом. Очень заботливо со стороны полковника Кэмпбелла, правда? Он знал, что у мисс Фэрфакс здесь нот может и не быть. Такое внимание к мелочам вызывает особое уважение, показывает, что подарок был сделан от всего сердца, а не второпях и кое-как. Только человек истинно любящий способен на подобную заботу.
Хоть Эмме и было совестно, что он изъясняется слишком недвусмысленно, его поведение не могло ее не развеселить. Когда же она взглянула на Джейн Фэрфакс и увидела, что за смущенным румянцем скрывается едва заметная восторженная улыбка, то уже не так стыдилась своего веселья и почти не корила себя за рассказанное Фрэнку Черчиллю. Эта благовоспитанная, праведная, безупречная Джейн Фэрфакс явно лелеет в душе весьма предосудительные чувства.
Он принес Эмме все ноты, и они стали вместе их просматривать. Воспользовавшись случаем, она прошептала:
– Ваши намеки чересчур ясны. Наверняка она все понимает.
– Я на это и надеюсь. Нисколько не стыжусь того, что хочу сказать.
– А мне немного стыдно. Лучше бы эта мысль никогда не приходила мне в голову.
– Я очень рад, что она все же пришла и что вы поделились ею со мной. Мне теперь ясны все ее странные взгляды и привычки. Это ей должно быть стыдно. Если она поступает дурно, то должна это понимать.
– Думаю, стыд ей не чужд.
– Незаметно. Она сейчас играет песню про Робина Адэра[11] – его любимую!
Через некоторое время мисс Бейтс, проходя мимо окна, увидела проезжающего верхом на лошади мистера Найтли.
– Ах, право же, мистер Найтли!.. Я непременно должна с ним поговорить, должна поблагодарить его. Здесь окно открывать не стану, а то вы все простудитесь, пойду в матушкину комнату. Уверена, он согласится зайти, когда узнает, какое у нас нынче собралось общество. Как чудесно, что вы все встретились здесь! Какая честь для нашей маленькой гостиной!
Договаривала мисс Бейтс уже из соседней комнаты, где она тут же открыла окно и позвала мистера Найтли. Их разговор был слышен гостям столь отчетливо, словно мисс Бейтс никуда и не отходила.
– Здравствуйте, здравствуйте! Как поживаете? Мы – замечательно, благодарю! Очень признательны вам за вчерашний экипаж. Мы вернулись как раз вовремя, матушка не успела нас заждаться. Заходите к нам, прошу вас. Вы здесь встретите кое-каких друзей.
Так затараторила мисс Бейтс, но мистер Найтли, явно настроенный, чтобы и она его услышала, решительно и твердо отвечал:
– Мисс Бейтс, как ваша племянница? Я хотел бы справиться о здоровье всех вас, но прежде всего – вашей племянницы. Как мисс Фэрфакс? Надеюсь, не простудилась вчера? Как сегодня ее самочувствие? Расскажите мне о мисс Фэрфакс.
И мисс Бейтс пришлось дать ему прямой ответ, не отвлекаясь ни на что другое. Остальные весело их слушали, а миссис Уэстон многозначительно взглянула на Эмму. Однако Эмма, отказываясь верить в ее предположения, лишь покачала головой.
– Мы так вам признательны! Так благодарны за ваш экипаж… – продолжила затем мисс Бейтс.
Он быстро прервал ее:
– Я еду в Кингстон. Вам что-нибудь нужно оттуда?
– Ах, право же! В Кингстон? Кажется, миссис Коул на днях упоминала, что ей нужно что-то в Кингстоне.
– У миссис Коул для этого есть слуги. Нужно ли что-нибудь вам?
– Нет, благодарю. Но прошу вас, зайдите к нам. Знаете, кто у нас сейчас? Мисс Вудхаус и мисс Смит, любезно зашли послушать новое фортепиано. Оставьте лошадь в «Короне» и заходите к нам.
– Что ж, – проговорил он задумчиво, – полагаю, пять минут не навредят.
– А еще у нас миссис Уэстон и мистер Фрэнк Черчилль! Какое счастье, столько друзей!
– Впрочем, благодарю вас, но сейчас не могу. Сегодня у меня нет и двух свободных минут. Должен ехать в Кингстон как можно скорее.
– Ах, прошу вас! Они будут так рады вас видеть!
– Нет-нет, у вас и без меня полно гостей. Я в другой день зайду, послушаю фортепиано.
– Какая жалость! Кстати, мистер Найтли, чудесный вчера был вечер, просто замечательный! Вы когда-нибудь видели такие танцы? Не правда ли, очаровательно? Мисс Вудхаус и мистер Фрэнк Черчилль… Бесподобно!
– О да! Весьма очаровательно. Да и могу ли я с вами не согласиться, когда мисс Вудхаус и мистер Фрэнк Черчилль слышат сейчас каждое наше слово. И почему бы, – продолжил он, заговорив еще громче, – не упомянуть и мисс Фэрфакс? По-моему, мисс Фэрфакс прекрасно танцует, а миссис Уэстон по праву можно называть лучшей исполнительницей контрдансов во всей Англии. А теперь, ежели наши друзья признательны нам за сии комплименты, они тоже в ответ что-нибудь громко скажут про нас с вами, правда, я послушать не смогу – мне нужно ехать.
– Ах! Мистер Найтли, подождите, я хочу сказать вам кое-что важное… Мы так потрясены! Мы с Джейн обе так потрясены! Ваши яблоки!
– Что такое?
– Подумать только! Вы прислали нам все свои яблоки. Вы ведь сказали, что вам их девать некуда, а теперь у вас ни одного не осталось. Мы так потрясены! Миссис Ходжис имеет полное право сердиться. Уильям Ларкинс об этом обмолвился. Не стоило вам, право же, не стоило. Ой! Он уехал. Не может слушать, как его благодарят. Я уж думала, он еще останется, вот и заговорила о… – Тут она вернулась назад в гостиную: – Меня постигла неудача. Мистер Найтли не смог зайти. Он едет в Кингстон. Он спросил у меня, может ли он что-нибудь…
– Да, мы слышали его любезное предложение, – сказала Джейн, – здесь все было слышно.
– Ах, милая! Разумеется, ведь и дверь была открыта, и окно, да и мистер Найтли так громко говорил. Наверняка вы все слышали. «Нужно ли вам что-нибудь в Кингстоне?» – спросил он, и я вспомнила… Ах, мисс Вудхаус, вы уже уходите? Вы ведь только пришли… Как любезно с вашей стороны!
Эмма решила, что пора идти домой, визит весьма затянулся. Миссис Уэстон взглянула на часы – утро было уже почти на исходе – и сообщила, что и им с ее спутником тоже пора, чтобы успеть проводить двух подруг хотя бы до ворот Хартфилда и вовремя вернуться в Рэндаллс.
Глава XI
Иногда люди могут обходиться вообще без танцев. Известны даже случаи, когда молодые люди за много, много месяцев не посетили ни единого бала, причем без существенного ущерба для души и тела. Однако, едва только вспомнив, едва только испытав вновь – пускай даже на короткий миг – радость быстрого движения, редкий человек не запросит добавки.
Фрэнку Черчиллю довелось потанцевать в Хайбери однажды, и теперь его душа просила продолжения, а потому в тот вечер, когда мистера Вудхауса уговорили вместе с дочерью посетить Рэндаллс, последние полчаса молодые люди горячо строили планы на этот счет. Идея принадлежала Фрэнку, и он же в основном рвался воплотить ее в жизнь, Эмма же лучше его судила о возможных трудностях и хотя бы задавалась вопросами наподобие где провести бал и кого пригласить. Однако и ей хотелось вновь показать обществу, как восхитительно танцуют вместе мистер Фрэнк Черчилль и мисс Вудхаус, к тому же в этом деле она могла, не краснея, сравнить себя с Джейн Фэрфакс, да, в общем-то, и просто, без всяких тщеславных помыслов хотелось потанцевать. Так что Эмма принялась помогать молодому человеку мерить комнату шагами, чтобы выяснить, много ли человек туда поместится, а потом так же измерять вторую, точно такую же гостиную в надежде, что, вопреки уверениям мистера Уэстона, она все же окажется чуточку побольше.
Первое предложение или, вернее, просьбу Фрэнка Черчилля продолжить танцы, начатые у мистера Коула, в Рэндаллсе, собрать то же общество и обратиться за помощью к той же пианистке встретили с полным одобрением. Мистер Уэстон загорелся сей мыслью, а миссис Уэстон с готовностью согласилась играть весь вечер, покуда танцорам не надоест. Тут все принялись подсчитывать, кто придет и сколько потребуется каждой паре места.
– Вы и мисс Смит, да еще мисс Фэрфакс – это трое, еще сестры Кокс – это пятеро, – повторялось из раза в раз. – Кроме того, двое Гилбертов, младший Кокс, мой отец, да я, да еще мистер Найтли. Как раз хватит для приятнейшего вечера. Вы и мисс Смит да мисс Фэрфакс – трое. Сестры Кокс – пятеро. А для пяти пар места здесь больше чем достаточно.
Но вскоре от кого-то послышалось:
– А хватит ли здесь места для пяти пар? Мне кажется, нет.
А от другого:
– И потом, ради пяти пар даже не стоит что-либо затевать. Пять пар – это ничто, это совершенно несерьезно. Ну кто приглашает пять пар? Такое количество позволительно только для танцев внезапных, незапланированных.
Кто-то добавил, что скоро к мистеру Гилберту приезжает мисс Гилберт, его сестра, а значит, нужно пригласить и ее. Кто-то сказал, что, разумеется, в прошлый раз и миссис Гилберт не отказалась бы присоединиться к танцам, если бы ее кто-нибудь пригласил. Тут уж упомянули и второго из младших Коксов, и, наконец, мистер Уэстон вспомнил, что нужно позвать кое-каких дальних родственников да еще семейство одного старинного приятеля, которое нельзя забыть ни в коем случае. Так, пять пар стали уже десятью, и вновь вернулись заботы, как же их всех разместить.
Две гостиные находились ровно напротив друг друга. Было предложено открыть двери и таким образом сделать из комнат, соединенных коридором, одну общую залу. Казалось, лучше мысли у них еще не возникало, однако большинству и она не понравилась. Эмма заявила, что так будет неудобно, миссис Уэстон волновалась, где же тогда им всем ужинать, а мистер Вудхаус и вовсе не желал ничего слушать о подобной угрозе здоровью. Он так расстроился, что и рассуждать об этой затее дальше не стоило.
– Ах, нет! – сказал он. – Это просто верх неблагоразумия. Эмма такого не выдержит! У Эммы слишком слабое здоровье. Она подхватит ужасную простуду. И бедняжка Харриет тоже. И все вы. Миссис Уэстон, вы ведь сляжете в постель. Не позволяйте им затевать сие безумство. Ах, прошу вас, не позволяйте! – И, понизив голос, добавил: – Этот молодой человек в высшей степени безрассуден. Только не говорите его отцу, но его поведение оставляет желать лучшего. Он весь вечер чрезвычайно непредусмотрительно распахивает двери настежь. Совершенно не думает о сквозняках. Не хочу настраивать вас против, но поведение его оставляет желать лучшего!
Миссис Уэстон такой приговор расстроил. Она прекрасно понимала, что мистер Вудхаус не шутит, и постаралась сказать все возможное, чтобы оправдать пасынка. Все двери тут же закрыли, идею с коридором забыли и вернулись к первоначальной мысли разместиться в одной комнате – в той, где они сейчас находились. Фрэнк Черчилль был настолько полон энтузиазма, что решительно уверял всех, будто этой гостиной, которую еще четверть часа назад некоторые называли маленькой даже для пяти пар, вполне хватит для десяти.
– Зачем нам столько лишнего места? – говорил он. – Это чрезмерная роскошь. Десять пар прекрасно здесь поместятся.
Эмма возразила:
– И как мы все сюда набьемся? Это же будет толпа! Какое удовольствие танцевать, когда и повернуться негде?
– Вы совершенно правы, – со всей серьезностью согласился он. – Ничего хуже быть не может.
Тем не менее он продолжил свои подсчеты и через некоторое время заявил:
– Я уверен, что для десяти пар места вполне хватит.
– Нет-нет, – продолжала Эмма, – где же ваш здравый смысл? Какой ужас – стоять вплотную! Что может быть хуже, чем танцевать в толпе, да еще и в такой маленькой комнате!
– Вы совершенно правы, – ответил он, – полностью с вами согласен. Толпа в маленькой комнате – действительно! Мисс Вудхаус, вы столь точно несколькими словами нарисовали сию картину. Изумительный дар! И все же… Мы уже столько продумали, что жалко совсем отказываться от затеи. Батюшка огорчится… И вообще… Ну даже не знаю… Мне все же кажется, что десять пар здесь замечательно поместятся.
Эмма понимала, что все эти любезные отговорки – всего лишь проявление своенравия и что он скорее воспротивится всем разумным доводам, чем лишится удовольствия танцевать с нею, однако решила принять это как комплимент и простить все остальное. Если бы она подумывала выйти за него замуж, то, пожалуй, стоило бы задуматься и сделать выводы о его ценностях и особенностях характера, но при нынешних видах на их знакомство Эмма находила его вполне приятным молодым человеком.
На следующий же день с утра Фрэнк Черчилль явился в Хартфилд и предстал перед Эммой и мистером Вудхаусом с такой довольной улыбкой, что сразу стало ясно: его планы ничуть не расстроились, напротив – оказалось, что он пришел рассказать им радостную весть.
– Ну, мисс Вудхаус, – начал он чуть ли не из дверей, – надеюсь, ваше желание потанцевать не угасло после ужасов маленьких комнат в батюшкином доме. Я пришел к вам с новым предложением! Это идея моего отца, и мы ждем лишь вашего одобрения, чтобы немедленно начать подготовку. Могу ли я надеяться на честь танцевать с вами первые два танца на нашем будущем маленьком балу, который состоится не в Рэндаллсе, а в заезжем доме «Корона»?
– «Корона»!
– Да! Если у вас и мистера Вудхауса нет возражений – полагаю, их нет, – то отец выражает надежду, что его друзья любезно согласятся на его приглашение провести вечер в «Короне», где он сможет обещать бо́льшие удобства и не менее радушный прием, чем в Рэндаллсе. Он сам это предложил. Миссис Уэстон полностью с идеей согласна, если согласны вы. Это важно для нас всех. О! И вы были совершенно правы! Десять пар не поместились бы в Рэндаллсе. Это было бы ужасно! Просто кошмар! Я ведь понимал, что вы безусловно правы, но столь безумно хотел устроить бал, что готов был согласиться на что угодно. Ну, подходящая замена? Согласны? Надеюсь, вы согласны?
– Полагаю, у сего плана не может быть возражений, ежели их нет у мистера и миссис Уэстон. По-моему, решение прекрасное, и лично я с удовольствием приму… Затея замечательная. Папа, как вам кажется, хорошее ведь решение?
Эмме пришлось еще несколько раз повторить и объяснить весь план, чтобы мистер Вудхаус все понял. Поскольку идея была чересчур нова, понадобилось немало похлопотать, чтобы его убедить.
– Ах, нет! – возражал мистер Вудхаус. – Решение вовсе не хорошее и не прекрасное, и план – ужасный, даже хуже предыдущего! В заезжих домах воздух сырой и вредный для здоровья, там никогда не проветривают как следует. В комнатах невозможно находиться. Уж если вам так хочется танцевать, голубушка, то лучше танцуйте в Рэндаллсе. В «Короне» я ни разу не был и даже хозяев не знаю. Нет-нет! План просто ужасный. Так все еще скорее простудятся.
– Кстати, сэр, я как раз хотел отметить, – начал Фрэнк Черчилль, – что одно из преимуществ «Короны» именно в том, что вероятность простудиться крайне мала – гораздо меньше, чем в Рэндаллсе. От такого положения дел, пожалуй, только мистер Перри расстроится.
– Сэр, – довольно горячо сказал мистер Вудхаус, – вы глубоко ошибаетесь, ежели принимаете мистера Перри за такого человека. Мистер Перри всегда жутко за нас волнуется, стоит кому-то заболеть. Однако я не могу понять, как зала в «Короне» может быть безопаснее, чем дом вашего отца.
– Все потому, сэр, что она больше батюшкиных гостиных. Нам даже окна открывать не придется, ни разу за вечер. А ведь, как вам известно, именно ужасная привычка открывать окна и впускать к разгоряченным телам холодный воздух и становится причиной всех бед.
– Открывать окна!.. Но, разумеется, мистер Черчилль, в Рэндаллсе никто бы и не вздумал открывать окна. Это верх неблагоразумия! Неслыханно! Танцевать с открытыми окнами!.. Я уверен, ни ваш батюшка, ни миссис Уэстон – бедная наша мисс Тейлор – такого бы не вынесли.
– Ох, сэр, но ведь бывает такое, что какой-нибудь неразумный юнец зайдет за штору да откроет окошко, а никто и не подозревает. Я и сам когда-то сим грешил.
– Неужели? Помилуйте! Никогда бы не подумал. Впрочем, я живу далеко от света и часто поражаюсь тому, что узнаю. Однако это все меняет, и, может, когда мы хорошенько этот вопрос обсудим… Такие вещи требуют основательного размышления. Тут нельзя решать впопыхах. Если мистер и миссис Уэстон будут столь любезны зайти к нам как-нибудь утром, то мы сможем все обсудить и посмотреть, как нам лучше поступить.
– Увы, сэр, но мне скоро уезжать, и времени…
– Ах, времени сколько угодно! – перебила Эмма. – Мы все успеем обсудить. Спешка ни к чему. Папа, если бал все же состоится в «Короне», то будет очень удобно ставить лошадей. Это ведь совсем рядом с нашей конюшней.
– Да, голубушка, действительно. Это великое преимущество. Хотя Джеймс никогда и не жалуется, но лучше беречь лошадей, когда есть такая возможность. Если бы я только мог быть уверен, что комнаты у них хорошо проветриваются… Можно ли в этом доверять миссис Стоукс? Сомневаюсь. Я ее даже в лицо не знаю.
– Сэр, за это я могу ручаться – за всем проследит миссис Уэстон. Она будет руководить всем вечером.
– Вот видите, папа! Вам нечего волноваться, наша милая миссис Уэстон – сама осмотрительность. Помните, когда у меня в детстве была корь, мистер Перри сказал: «Раз уж Эмму будет укутывать сама мисс Тейлор, то вам и бояться нечего». Сколько раз вы вспоминали сии добрые похвальные слова!
– Верно, верно. Мистер Перри так и сказал. Никогда не забуду. Ах, моя малышка! Как тебе плохо было от кори – а вернее, как тебе было бы плохо, если бы не забота Перри. Целую неделю заходил к нам по четыре раза на дню! Он сразу сказал, что ты легко поправишься, нас это очень успокоило… Но вообще корь – ужасная болезнь. Надеюсь, когда у бедняжки Изабеллы малыши заболеют корью, она пошлет за Перри.
– Отец и миссис Уэстон сейчас в «Короне», – продолжал Фрэнк Черчилль, – проверяют, как там все устроено, а я оттуда сразу поспешил в Хартфилд, чтобы поскорее узнать ваше мнение и пригласить присоединиться к ним и обсудить все на месте – надеюсь, вы не откажете. Это их общее желание. Они были бы очень рады, если бы вы согласились вернуться со мной. Без вас им не справиться.
Эмма с величайшим удовольствием откликнулась на такое приглашение и, оставив батюшку все обдумывать, без промедления отправилась с молодым человеком в «Корону». Там их ждали мистер и миссис Уэстон, которые были невероятно рады увидеть Эмму и получить ее одобрение. Оба они были заняты делом и счастливы, каждый по-своему: миссис Уэстон в хлопотах и размышлениях, а мистер Уэстон в полном восторге от выбранного места.
– Эмма, – сказала она, – стены хуже, чем я ожидала. Взгляните! Обои ужасно грязные, а панели желтые и обшарпанные. Я такого и вообразить не могла.
– Дорогая, вы чересчур придираетесь, – заметил ее супруг. – Какое все это имеет значение? При свечах ничего не будет заметно. Вам покажется, что здесь так же чисто, как в Рэндаллсе. Когда мы здесь играем, на стены никто и не обращает внимания.
Дамы обменялись взглядами, в которых читалось: «Мужчинам что грязно, что чисто – все одно». А джентльмены, вероятно, подумали: «Вечно женщины волнуются о всякой бессмысленной чепухе».
Но кое-какой трудностью не могли пренебречь даже джентльмены. Все дело было в столовой. В то время, когда устраивали залу, ужинать на балу было не принято, а потому к ней пристроили только маленькую игорную комнатку. Что же было делать? Комнатка понадобится для того, для чего она и предназначена, – игры в карты, и даже если бы они вчетвером сейчас решили, что от карт можно и отказаться, она все равно слишком мала для грядущего ужина. Можно было бы воспользоваться еще одной комнатой побольше, но она находилась в другом конце дома, и вел туда длинный неудобный коридор. В этом и состояла трудность. Миссис Уэстон опасалась, что в коридоре молодые люди попадут под сквозняк, а Эмме и джентльменам претила мысль об ужине в тесной комнатушке.
Миссис Уэстон предложила вообще не устраивать ужин, а довольствоваться всевозможными закусками, накрытыми в маленькой комнате, но ее предложение сочли неприемлемым. Как это – устроить танцевальный вечер и не сесть с дорогими гостями за стол? Да это же просто позорная насмешка над правами мужчин и женщин, пускай миссис Уэстон больше и думать о таком не смеет! Тогда она попыталась сделать другое предложение и, заглянув в ту самую комнатку, заметила:
– А не так уж она и мала. Нас ведь и будет совсем немного.
Одновременно с ней оживленный мистер Уэстон, меривший широкими шагами коридор, крикнул:
– Дорогая, коридор не такой уж и длинный, как вы говорите, да и с лестницы совсем не задувает.
– Вот бы знать наверняка, что бы предпочли наши гости, – сказала миссис Уэстон. – Нужно сделать так, как понравилось бы большинству – вот только как именно?
– Да, верно-верно! – воскликнул Фрэнк. – Вы хотите знать мнение своих соседей – понятное дело. Хотя бы самых главных… Коулов, например. Кстати, они ведь здесь недалеко живут. Позвать их? Или мисс Бейтс? Она даже ближе. По-моему, она лучше всех может судить о предпочтениях других соседей. Полагаю, нам нужно расширить наш совет. Мне сходить за мисс Бейтс?
– Да… Окажите милость, – довольно нерешительно отозвалась миссис Уэстон. – Если вам кажется, что она сможет нам помочь…
– От мисс Бейтс вы ничего не добьетесь, – сказала Эмма. – Она осыплет вас восторгами и благодарностями, но ничего дельного не скажет. Даже ваших вопросов слушать не станет. Не понимаю, зачем ее звать.
– Но какая же она забавная! Обожаю ее слушать. И потом, нам ведь не нужно здесь все их семейство.
Тут из коридора вернулся мистер Уэстон и, услышав предложение сына, решительно его одобрил:
– Да, Фрэнк, позови ее. Сходи за мисс Бейтс, и скорее с этим покончим. Уверен, ей наш план понравится. Уж у нее-то следует поучиться, как справляться с трудностями. А то мы что-то совсем раскапризничались. Она ходячий пример того, как быть счастливым. Только приведи их обеих. Позови обеих.
– Обеих, сэр! Но сможет ли старушка…
– Да какая старушка! Нет, я о молодой особе. Фрэнк, ну какой болван приведет тетку без племянницы?
– А! Прошу прощения, сэр, я сразу и не понял. Разумеется, раз вы так желаете, то я постараюсь уговорить их обеих, – бросил он и тут же убежал.
Задолго до того, как он вернулся в сопровождении семенящей за ним маленькой опрятной тетушки и ее утонченной племянницы, миссис Уэстон, будучи женой хорошей и покладистой, изучила коридор еще раз и пришла к тому заключению, что все не так плохо, как ей показалось сначала, и так они и избавились от мук выбора. Все остальное, по крайней мере в теории, складывалось как нельзя удачнее. Все незначительные вопросы по поводу стола и стульев, света и музыки, чая и ужина решились сами либо были оставлены на суд миссис Уэстон и миссис Стоукс. Все приглашенные обязались прийти, а Фрэнк уже написал в Анском, что намеревается остаться еще на несколько дней сверх своих положенных двух недель, и отказа не ожидал. Вечер обещал быть восхитительным.
С этим радостно согласилась и мисс Бейтс. Разумеется, советы ее уже были не нужны, однако одобрение – вещь гораздо более безопасную – все встретили с удовольствием. Ее неиссякаемые и теплые похвалы всему в общем и в частностях не могли их не осчастливить, и еще полчаса вся компания ходила туда-сюда по комнатам: кто-то вносил новые предложения, кто-то просто слушал, и все они с радостью предвкушали грядущий вечер. Прежде чем они разошлись, герой вечера взял с Эммы обещание заполучить два первых танца, и она услышала, как мистер Уэстон прошептал своей супруге:
– Дорогая, он ее ангажировал. Да-да. Я так и знал!
Глава XII
Бал был спланирован лучшим образом, но Эмме для полного счастья не хватало одного – чтобы он состоялся прежде, чем истекут две недели, первоначально отведенные Фрэнку Черчиллю на его поездку в Суррей. Несмотря на полное спокойствие мистера Уэстона, она опасалась, что Черчилли не позволят племяннику задержаться даже на день сверх оговоренного срока. Однако выполнить такое пожелание было невозможно. Подготовить вечер они успевали только к началу третьей недели, и в течение следующих дней вынуждены были строить планы, все улаживать и надеяться, несмотря на риск – и, по мнению Эммы, риск значительный, – что все их старания окажутся потрачены впустую.
Хозяева Анскома, однако, оказались милостивы: они хоть и выразили свое неудовольствие принятым племянником решением, возражать не стали. Все складывалось удачно и благополучно, но, когда исчезает одна забота, ее место, по обыкновению, занимает другая, и покой Эммы, уверенной теперь в успехе бала, стало нарушать вызывающее безразличие к нему мистера Найтли. То ли потому, что он сам не танцевал, то ли из-за того, что с ним обо всем деле не посоветовались, но мистер Найтли, казалось, твердо решил, что предстоящее событие его не интересует и что выказывать какое-либо любопытство в настоящем или удовольствие от бала в будущем он не собирается. Сообщив ему о планах, Эмма услышала в ответ лишь:
– Ну что ж. Раз Уэстоны готовы взвалить на себя столько хлопот ради нескольких часов шумных развлечений, то я возражать не вправе, хотя для меня ничего веселого в этом нет… О да! Я обязан быть там, отказать я не мог. Постараюсь не заснуть, хотя я, признаться, лучше бы остался дома и просмотрел недельный отчет Уильяма Ларкинса… Тоже мне, удовольствие – смотреть на танцующих! Нет, это явно не для меня. Я никогда на танцы не смотрю. И даже не знаю тех, кому бы это понравилось. Полагаю, для хорошего танцора награда – сам танец. А те, кто стоит в стороне, обычно не наблюдают, а думают о чем-то совершенно другом.
Эмма поняла, что это косвенный упрек в ее сторону, и рассердилась. Ни безразличие, ни возмущение мистера Найтли невозможно было объяснить каким-то особенным чувством по отношению к Джейн Фэрфакс, потому что та восприняла новость с удивительным воодушевлением. Она оживилась и искренне порадовалась, воскликнув:
– Ах, мисс Вудхаус! Надеюсь, ничто не помешает балу. Это было бы просто ужасно! Признаюсь, я буду ждать его с большим нетерпением.
Стало быть, не из желания угодить Джейн Фэрфакс мистер Найтли предпочел бы общество Уильяма Ларкинса. Нет! Эмма все больше и больше убеждалась, что миссис Уэстон грубо ошиблась. Разумеется, ему были не чужды дружеские чувства и сострадание, но то была никак не любовь.
Но увы! Вскоре Эмме было уже не до споров с мистером Найтли. Два дня они провели в спокойном и радостном ожидании бала, как вдруг все надежды рухнули. От мистера Черчилля пришло письмо, в котором он просил племянника срочно возвращаться в Анском. Миссис Черчилль нездоровится: она так больна, что Фрэнку нужно выезжать немедленно. По словам ее мужа, ей было очень худо уже два дня назад, когда она писала племяннику, но из присущего ей нежелания доставлять неудобства и постоянной привычки не думать о себе миссис Черчилль о болезни не упомянула. Теперь же она не на шутку расхворалась и вынуждена просить Фрэнка вернуться в Анском незамедлительно.
Содержание письма было тут же передано Эмме в записке от миссис Уэстон. Отъезд Фрэнка Черчилля был неизбежен. Ему нужно было двинуться в путь в ближайшее время, хотя за тетушкино здоровье он и не сильно волновался. Он знал, как устроены ее болезни: они всегда случались только тогда, когда ей это было удобно.
Миссис Уэстон добавила, что «после завтрака он поспешит в Хайбери, чтобы успеть проститься с несколькими неравнодушными к нему друзьями, и скоро его можно ожидать и в Хартфилде».
Злосчастную записку принесли во время завтрака. Прочитав ее, Эмма не могла уже ни есть, ни пить, ей оставалось только сетовать и сокрушаться. Никакого теперь бала не состоится, молодой человек уедет, а что он, должно быть, сейчас чувствует! Ну что за напасть! А такой мог быть чудесный вечер! И все были бы так довольны! А более всего – она и ее кавалер! Эмме только и оставалось, что причитать: «А я говорила!»
Ее отец воспринял новость совсем иначе. Его прежде всего заботило здоровье миссис Черчилль, он хотел знать, как ее лечат, а что до бала – то это, конечно, ужасно, что милой Эмме пришлось столкнуться с таким разочарованием, но дома им все же лучше.
Гость появился не скоро: Эмма была готова встречать его задолго до его прихода. Но если эта неспешность и выставляла его в невыгодном свете, то скорбный вид и полное отсутствие духа несколько ее искупали. Необходимость уехать так потрясла молодого человека, что он даже не мог ничего сказать. Им полностью овладело уныние. Первые несколько минут он сидел, полностью погруженный в раздумья, и, очнувшись, произнес лишь:
– Из всех зол прощание – худшее.
– Но вы же еще приедете, – отозвалась Эмма. – Это ведь не последний ваш визит в Рэндаллс.
– Ах, но когда это еще будет! – воскликнул он, покачивая головой. – Я приложу все свои силы! Буду рваться сюда всей душой, всеми своими помыслами! И если весной дядя с тетей поедут в город… Вот только боюсь… Прошлой весной они не ездили… Боюсь, этот обычай больше не возвратится.
– О нашем несчастном бале можно забыть.
– Ах! Бал! Ну зачем мы так долго с ним тянули? Нужно было устроить все немедленно! Как часто счастье разрушается долгими и бесполезными приготовлениями! Вы ведь сие и говорили… Ах, мисс Вудхаус, ну зачем вы всегда оказываетесь правы?
– Мне очень жаль, что и в этот раз я оказалась права. Мне бы куда больше хотелось веселиться, чем думать сейчас о своей правоте.
– Если я все же приеду снова, то мы обязательно устроим наш бал. Отец на это надеется. Не забудьте про наш уговор.
Взгляд Эммы наполнился благосклонностью.
– Какие это были две недели! – продолжал он. – Каждый день дороже и удивительнее предыдущего! И с каждым днем все невыносимее мысль об отъезде. Счастливцы те, кто остается в Хайбери!
– Вы так нас расхваливаете, – смеясь, сказала Эмма, – что осмелюсь спросить: вы ведь к нам ехали не без некоторых сомнений? Превзошли мы ваши ожидания? Уверена, что да. Уверена, вы и не думали, что наше общество может прийтись вам по душе. Знай вы, что Хайбери вам понравится, то приехали бы гораздо раньше.
Он с деланым смехом возражал, но Эмма не сомневалась, что догадка ее верна.
– И вам нужно ехать именно сейчас?
– Да, отец за мной зайдет, мы вместе вернемся в Рэндаллс, и я сразу же отправлюсь. С ужасом жду, что он явится в любую минуту.
– И вы даже на пять минуточек не заглянете к своим друзьям – мисс Фэрфакс и мисс Бейтс? Какая досада! Мисс Бейтс с ее могучим, живым умом могла бы укрепить ваш дух.
– Я у них уже был. Проходил мимо и решил, что лучше заглянуть и попрощаться. Я собирался зайти минутки на три, но мисс Бейтс куда-то вышла, и я решил дождаться. Над такой женщиной можно и даже нужно подсмеиваться, однако обижать ее не стоит. Так что я решил нанести прощальный визит и…
Он заколебался, встал и отошел к окну.
– Словом, – продолжал он, – вы, мисс Вудхаус, наверное, не могли не заподозрить…
Он посмотрел на нее, словно пытаясь прочесть ее мысли. Эмма не могла найти слов. Казалось, вот-вот – и он произнесет нечто очень серьезное, нечто, что она слышать бы не желала. В надежде этого избежать она, приложив все свои усилия, спокойно произнесла:
– Вы правильно поступили. Вполне естественно было нанести им визит…
Фрэнк молчал. Эмма знала, что он на нее смотрит и, возможно, размышляет над ее словами, пытаясь понять их смысл. Она услышала, как он вздохнул. И причина вздыхать у него, естественно, имелась. Он должен понимать, что она его не поощряет. Прошло несколько неловких мгновений, затем он снова сел и уже более решительно произнес:
– Мне хотелось оставшееся время посвятить Хартфилду. Хартфилд занял особое место в моем сердце…
Он снова замолчал, встал со стула и смутился, казалось, еще больше. Эмма и не подозревала, что он так сильно в нее влюблен, и кто знает, чем бы все это закончилось, если бы в это мгновение не явился его отец. Вскоре к ним вышел и мистер Вудхаус, и молодой человек был вынужден взять себя в руки.
Впрочем, всего через несколько минут этой пытке пришел конец. Мистер Уэстон, столь же не способный откладывать всякое неизбежное зло, сколь и предвидеть всякое возможное, предпочитал с делами не мешкать. Он сказал: «Пора!» – и молодому человеку оставалось лишь со вздохом согласиться.
– Я стану получать обо всех вас известия, – сказал он, – вот мое главное утешение. Буду знать обо всем, что у вас происходит. Я попросил миссис Уэстон писать мне, и она любезно согласилась. О, как чудесно вести переписку с дамой, когда хочешь все знать! С ее письмами я почувствую себя так, будто и не уезжал из Хайбери.
Дружеское рукопожатие, горячее «до свидания» – и двери за Фрэнком Черчиллем захлопнулись. Их встреча была короткой, а прощание еще короче. Эмма так сожалела о его отъезде и предвидела в нем такую потерю для их маленького общества, что даже забеспокоилась, не слишком ли ее это затронуло и не слишком ли она волнуется.
Перемена была горькой. Они виделись почти каждый день с тех пор, как он приехал. Разумеется, его визит в Рэндаллс очень ее взбодрил – словами и не передать! Мысли о нем, ежедневное предвкушение встречи, постоянное внимание, его веселый нрав, его манеры! Да, чудесные были эти две недели, и какой же безотрадной теперь должна была показаться обыденная жизнь Хартфилда. И в довершение всего он почти признался ей в любви. Насколько сильны его чувства, насколько постоянны – это другой вопрос, но Эмма не сомневалась, что сейчас он ею решительно очарован и определенно отдает ей предпочтение. Эта убежденность, с учетом всего прочего, вызвала в ней осознание, что и она, должно быть, хотя бы чуточку, но все же в него влюблена, несмотря на свое прежнее нежелание.
– Да, наверняка, – говорила она самой себе. – Эта апатия, эта усталость, вялость, безразличие к любому делу, это чувство, будто все померкло, все стало скучным! Да, видимо, я влюбилась, и странно было бы не влюбиться… хотя бы на пару недель. Ну! Что горе для одних, счастье – для других. Многие, как и я, расстроятся, если не из-за Фрэнка Черчилля, то из-за бала, зато мистер Найтли будет счастлив. Теперь он, если уж так хочет, может своему Уильяму Ларкинсу хоть весь вечер посвятить.
Однако мистер Найтли ликовать от счастья не стал. Конечно, он не пытался сделать вид, будто его эта новость расстроила, да и бодрый взгляд его говорил об обратном, но он искренне выразил сожаление о разочаровании, которое пришлось испытать другим, и с особенной теплотой добавил:
– Не повезло вам, Эмма. У вас так редко бывает возможность потанцевать, ужасно не повезло!
Расстроилась ли Джейн Фэрфакс из-за такой горькой перемены, она судить не могла – несколько дней они не виделись, а при встрече Джейн поразила Эмму своей отвратительной сдержанностью. Впрочем, ей все эти дни сильно нездоровилось, а тетка ее сообщила, что, пожалуй, даже если бы бал состоялся, то Джейн с такими головными болями все равно не смогла бы на него прийти. Эмма великодушно объяснила это непристойное равнодушие усталостью из-за недуга.
Глава XIII
Эмма по-прежнему думала, что влюблена. Ей лишь не полностью было ясно насколько. Поначалу казалось, что сильно, потом – что самую малость. Ей очень нравилось слушать разговоры о Фрэнке Черчилле, и потому она наслаждалась обществом мистера и миссис Уэстон даже более обыкновенного. Эмма часто о нем думала и с нетерпением ждала его письма, чтобы узнать, как он поживает, как его настроение, как его тетушка и есть ли надежда на его приезд в Рэндаллс весной. С другой же стороны, она не могла назвать себя несчастливой и, не считая того первого утра, с не меньшим удовольствием, чем обычно, занимала себя делами, была бодра и весела. Сколь бы ни был очарователен Фрэнк Черчилль, Эмма все же понимала, что у него есть и недостатки. Сидя за рисованием или рукоделием, она много о нем думала и сочиняла сотни разных сюжетов об их привязанности, от занимательных диалогов до изящных писем, и всякий раз, после каждого воображаемого признания отвечала ему отказом. Их чувства неизбежно оставались всего лишь дружескими. Каждая встреча заканчивалась хоть нежным и теплым, но все же расставанием. Когда Эмма это осознала, то поняла: не слишком-то она и влюблена. Хотя она уже давно и твердо решила никогда не покидать отца и не выходить замуж, Эмма знала, что сильные чувства повергли бы ее в бо́льшие страдания при необходимости выбрать между отцом и любовью.
«Мне даже ни разу не пришло в голову слово „жертва“, – думала она. – В моих благоразумных ответах и осторожных отказах нет и намека на то, что я иду на какую-то жертву. Подозреваю, не так уж и нужен он мне для полного счастья. Оно и к лучшему. Я, понятное дело, сама себя не стану убеждать, будто мои чувства сильнее, чем есть на самом деле. Мне и так хватает. Влюбись я сильнее, только пожалела бы об этом».
Его чувствами она, в общем-то, тоже была вполне довольна.
«А вот он, несомненно, очень сильно влюблен, все на это указывает – да-да! По уши влюблен. И когда он снова приедет, мне, если чувства его еще не пройдут, следует быть осторожной и не поощрять его. Непростительно было бы вести себя иначе, ведь я для себя уже все решила. Впрочем, я и до этого его не поощряла, и он сие должен понимать. Нет, если бы он думал, будто я разделяю его чувства, то не выглядел бы таким несчастным. Если бы он думал, что его поощряют, то вид его и речи при прощании были бы другими. Но мне все же стоит быть начеку. Вдруг его чувства останутся прежними… Хотя я в этом сомневаюсь, он человек не такой. Ему постоянство не свойственно. Его чувства сколь сильны, столь и переменчивы. Словом, как ни посмотреть, хорошо, что счастье мое от него не зависит. Скоро я окончательно оправлюсь, и все это останется лишь теплым воспоминанием. Говорят, в жизни все влюбляются хотя бы один раз, и мне, можно сказать, повезло».
Когда же миссис Уэстон получила от него письмо, Эмма прочла его с таким удовольствием и восторгом, что сначала даже покачала головой, прислушиваясь к своим чувствам и отмечая, что недооценила их силу. Письмо было длинное, хорошо написанное. В нем Фрэнк Черчилль во всех подробностях описывал свое путешествие и свои ощущения, естественным образом выражал любовь, признательность и почтение, а это, безусловно, делало ему честь. Он живо и точно описывал все, что привлекло его интерес. Ни подозрительно витиеватых извинений, ни фальшивой озабоченности, напротив – письмо было проникнуто самым искренним чувством к миссис Уэстон. Перемена от Хайбери к Анскому, разница в их обществах описывались поверхностно, но этого было достаточно, чтобы понять, как сильно они чувствуются и сколько всего, возможно, было бы об этом сказано, если бы не рамки приличия… Было Эмме отрадно увидеть и свое имя. Мисс Вудхаус упоминалась не один раз, и всякий – в связи с чем-нибудь приятным: то комплимент ее вкусу, то воспоминание о чем-то, что она ему говорила. Лишь в конце письма ее имя не было украшено подобной изысканной похвалой, но Эмма все же и здесь распознала оказанное ею на него воздействие и сочла этот отрывок, пожалуй, наибольшим комплиментом из всех. В самом нижнем тесном уголке Фрэнк Черчилль приписал: «Как вы знаете, во вторник я не успел попрощаться с милой подружкой мисс Вудхаус. Прошу, передайте ей мои извинения и мое почтение». Эмма не сомневалась, что он это написал ради нее. Он вспомнил о Харриет лишь потому, что она ее подруга. Известия об Анскоме и планах Фрэнка на будущее оказались не хуже и не лучше, чем предполагалось: миссис Черчилль еще не поправилась, и он даже представить не осмеливался, когда сможет вновь посетить Рэндаллс.
Однако несмотря на наслаждение, которое она испытала от письма, несмотря на то, сколь оно было лестно, Эмма, сложив его и вернув миссис Уэстон, поняла, что ее чувства от этого теплее не стали, что она по-прежнему может спокойно прожить без его автора, а он должен научиться прожить без нее. Ее намерения не изменились. К решению отказать теперь добавились новые увлекательные планы о том, как затем его утешить и осчастливить. То, как Фрэнк Черчилль упомянул Харриет, как назвал ее «милой подружкой», натолкнуло Эмму на мысль о том, что Харриет могла бы занять ее место в его сердце. Возможно ли такое? Вполне. Харриет, конечно, умом ему отнюдь не ровня, но ведь очаровали его ее милое личико и наивная простота манер, да и возможное знатное происхождение – в ее пользу. А уж для нее подобный союз был бы и выгодным, и радостным.
«Нет, лучше мне так не рассуждать, – спохватилась она, – не стоит даже об этом и думать. Знаю я, насколько всякие домыслы опасны. Но в жизни и не такое бывает, и когда все нынешние чувства угаснут, это станет подтверждением нашей настоящей бескорыстной дружбы, которую я уже с удовольствием предвкушаю».
Эмма утешалась мыслями о судьбе Харриет, хотя, пожалуй, было бы разумнее иногда сдерживать порывы своего воображения, и перед ее глазами теперь имелось тому подтверждение. Равно как приезд Фрэнка Черчилля, будучи самой свежей новостью, вытеснил из хайберийских разговоров помолвку мистера Элтона, так и теперь, когда Фрэнк Черчилль исчез, дела мистера Элтона быстро заняли его место. Был назначен день свадьбы. Скоро он вернется в Хайбери, и не один, а с невестой. Не успели обсудить первое письмо из Анскома, как все уже заговорили о «мистере Элтоне и его невесте», а Фрэнк Черчилль был совершенно позабыт. Эмма слышать уже не могла о мистере Элтоне. Она провела счастливые три недели без единой мысли о нем, и Харриет, как ей хотелось надеяться, в последнее время оживилась. По крайней мере, предвкушение бала у мистера Уэстона затмило чувствительность к другим вещам, но теперь стало ясно, что она еще не достигла той степени душевного равновесия, при которой на нее бы никак не повлияли всевозможные свадебные мелочи: новый экипаж, звон колоколов и прочее.
Бедняжка Харриет находилась в таком смятении чувств, что Эмме приходилось изо всех сил ее увещевать и утешать, да и просто уделять ей всяческое внимание. Она понимала, что должна сделать для Харриет все возможное, что та вправе рассчитывать на всю ее изобретательность и все ее терпение, однако тяжелая то была работа – изо дня в день убеждать, но не добиваться никакого результата, слушать, как ее подруга соглашается, но знать, что мнения их не совпадают. Харриет покорно слушала и поддакивала: «Верно, верно, мисс Вудхаус, вы совершенно правы, думать о них даже не стоит, я сию же минуту о них забуду». Но какой бы предмет они после этого ни обсуждали, уже через полчаса Харриет снова беспокойно вспоминала об Элтонах. В конце концов Эмма решила попробовать иной путь.
– Харриет, ваша озабоченность делами мистера Элтона и печаль по поводу его женитьбы – это жесточайший упрек мне. Невозможно укорить меня больше за мою ошибку. Это все из-за меня, я знаю. Уверяю вас, я об этом не забыла. Обманувшись сама, я, к ужасному несчастью, обманула и вас. Это послужит мне болезненным уроком на всю оставшуюся жизнь. Знайте, я никогда этого не забуду.
Харриет была так потрясена, что из ее уст вырвалось лишь несколько бессвязных восклицаний. Эмма продолжала:
– Я не прошу вас, Харриет, чтобы вы сделали усилие ради меня, чтобы вы меньше думали и меньше говорили о мистере Элтоне ради меня. Это нужно ради вас самой, ради того, что важнее моего спокойствия: ради умения владеть собой, понимания своего долга, соблюдения приличий, ради того, чтобы избежать ненужных подозрений, чтобы сохранить ваше здоровье и вашу честь, вернуть вам покой. Вот ради чего это нужно. Мне жаль, что вы не можете прочувствовать все эти важные вещи и следовать им. Не за себя и свои страдания я волнуюсь. Я хочу, чтобы вы уберегли себя от страданий гораздо бо́льших. Пожалуй, у меня порой мелькала мысль, что, вы, Харриет, будете помнить, как я… вернее, как мне лучше было бы поступить.
Этот призыв к чувствам Харриет подействовал куда лучше, чем все остальное. Мысль о том, что мисс Вудхаус, которую она так горячо любит, может корить себя за неблагодарность, за невнимательность, поразила Харриет до глубины души. Когда же первые муки горького осознания миновали, эта мысль помогла ей встать на верный путь:
– Ведь вы! Вы лучшая подруга за всю мою жизнь! Никто с вами не сравнится! Вы для меня дороже всех! Ах, мисс Вудхаус! Как же я была неблагодарна!
Подобные восклицания, а также весь вид и все поведение подруги навели Эмму на мысль, что никогда прежде она не любила Харриет столь сильно и никогда не ценила столь высоко ее привязанность.
«Ничто не сравнится с нежным сердцем, – говорила она потом себе, – ни одно достоинство так не чарует. Теплое и нежное сердце, ласковая и открытая манера – все это, я уверена, куда привлекательнее ясного ума. Именно за нежное сердце все так любят моего батюшку и нашу дорогую Изабеллу. Мне оно не дано, но я знаю, как его следует ценить и уважать. Харриет превосходит меня в очаровании и мягкости. Милая Харриет! Никогда я не променяю вас ни на одну самую здравомыслящую, дальновидную и благоразумную подругу. Ах, эта сдержанная Джейн Фэрфакс! Да Харриет стоит сотни таких, как она. А для жены – жены мужчины разумного – это просто бесценно. Не стану называть имен, но счастлив будет тот, кто предпочтет Эмме Харриет!»
Глава XIV
Впервые миссис Элтон увидели в церкви, и хотя любопытство в тот день, пожалуй, и навредило всеобщей праведности, удовлетворено оно не было. Разумеется, во время службы разглядеть ее как следует не удалось, а потому все решили отложить всяческие выводы – в самом ли деле она красавица, просто хороша собою или же вовсе невзрачна – до официальных визитов новобрачным.
Эмма, не столько из любопытства, сколько из гордости и благоприличия, решила, что стоит нанести визит не в числе последних. Она настояла, чтобы Харриет пошла с ней – уж лучше как можно скорее пройти через неизбежное зло.
Войдя в тот самый дом, в ту самую комнату, куда еще три месяца назад благодаря ее уловке – но тщетной! – они заходили, чтобы зашнуровать ботинок, Эмма не могла не предаться воспоминаниям. В голове ее возникли тысячи досадных картинок: комплименты, шарады, грубые ошибки. Эмма знала наверняка, что и бедная Харриет сейчас все это вспоминает, однако держалась она очень хорошо, лишь чрезмерная бледность и постоянное молчание выдавали ее состояние. Визит, конечно же, был недолгим и ужасно неловким, так что Эмма, изо всех сил придумывая повод поскорее уйти, не успела даже составить мнения о миссис Элтон, а уж тем более высказать его. Из ее уст прозвучали только комплименты в духе «изысканно одевается» и «весьма любезна».
Она ей вообще не очень понравилась. Эмма не пыталась специально найти недостатки, но заметила, что изящества миссис Элтон не хватает: да, держалась она свободно, но отнюдь не изящно. К тому же для юной дамы, для новой знакомой и для новобрачной она вела себя даже чересчур свободно. Внешность у нее была довольно приятная, и личико миловидное, но никакого изящества не было ни в чертах, ни в голосе, ни в манерах – хотя бы они, думала Эмма, окажутся более утонченными, но увы.
Что же до мистера Элтона, его манеры не… Впрочем, нет, она не позволит себе поспешных и резких замечаний. Принимать гостей с их свадебными поздравлениями – всегда дело неловкое, и мужчина должен обладать безупречными манерами, чтобы выдержать подобное испытание достойно. Женщине проще: ей помогают красивые наряды и право изобразить застенчивость, однако мужчине остается полагаться лишь на собственное благоразумие. Эмма осознала, что мистеру Элтону жутко не повезло оказаться в одной комнате с женщиной, на которой он только что женился, женщиной, на которой он хотел жениться, и женщиной, на которой его рассчитывали женить, а значит, следует простить ему несколько глупый вид и чересчур жеманное и неестественное поведение.
– Мисс Вудхаус… – начала Харриет, так и не дождавшись, чтобы ее подруга заговорила первой, когда они уже вышли из гостей. – Мисс Вудхаус, – она едва слышно вздохнула, – ну что вы скажете? Как она вам? Очаровательна, да?
Эмма замешкалась.
– А, да… Очень… очень милая особа.
– По-моему, красавица, настоящая красавица.
– Да, одевается неплохо. Довольно изысканное платье.
– Я не удивлена, что он в нее влюбился.
– О да! Удивляться нечему. Приданое приличное, и попалась вовремя.
– Осмелюсь сказать, – продолжала Харриет с новым вздохом, – что и она его полюбила.
– Может, и полюбила, но не всякому мужчине суждено жениться на женщине, которая станет любить его больше всего на свете. Мисс Хокинс, вероятно, хотела свою семью и свой дом и решила, что лучшего предложения уже не дождется.
– Да, – серьезно согласилась Харриет, – и правильно. Лучшего и быть не может. Что ж, я всем сердцем желаю им счастья. И теперь, мисс Вудхаус, я даже готова видеться с ними снова. Он, как всегда, само совершенство, но человек женатый – это, сами понимаете, совсем другое. Да, мисс Вудхаус, теперь вам бояться нечего. Я могу сидеть и восхищаться им без великих страданий. Ах, как отрадно знать, что он женился не непонятно на ком! Она, кажется, очаровательная особа, именно такую он и заслуживает. Счастливица! Он зовет ее Августа. Ну что за прелесть!
Когда чета нанесла ответный визит, Эмма наконец составила свое мнение. Теперь она могла и разглядеть больше, и судить лучше. Так сложилось, что Харриет в то время была не в Хартфилде, а мистер Вудхаус увлекся беседой с мистером Элтоном, так что целых четверть часа Эмма разговаривала один на один с миссис Элтон. За эту четверть часа она сделала вывод, что это женщина тщеславная и крайне самодовольная, которая мнит о себе чересчур много, желает блистать и всех превосходить, манеры которой, однако, оставляют желать лучшего, держит она себя чересчур нахально и фамильярно, а все суждения взяла из определенного круга людей с определенным образом жизни. Может быть, она и не глупа, но точно невежественна, и мистер Элтон от ее общества ничуть не выиграет.
С Харриет ему было бы куда лучше. Пускай сама она не отличается умом или утонченностью, но она ввела бы его в круг людей, которые этими качествами обладают. Мисс Хокинс же, судя по ее самовлюбленной уверенности, в своем кругу сама была одной из лучших. Этот союз позволял мистеру Элтону похвастать богатым свояком, который, в свою очередь, мог похвастать своим имением и экипажами.
Едва усевшись, миссис Элтон заговорила о Мейпл-Гроув, имении ее зятя мистера Саклинга, и о том, что у Мейпл-Гроув общего с Хартфилдом. Парк в Хартфилде хоть и небольшой, но опрятный и красивый, а дом у них современный и хорошей постройки. Миссис Элтон была в полном восторге от размера комнаты, от входа и вообще ото всего, что она видела и даже просто представляла. И впрямь, точь-в-точь Мейпл-Гроув! Сходство просто поразительное! А комната размером и формой – один в один маленькая гостиная в Мейпл-Гроув, любимая комната ее сестры. Тут миссис Элтон обратилась к супругу: не правда ли, просто удивительно похоже? Она словно именно сейчас в Мейпл-Гроув!
– А лестница! Знаете, я еще на входе обратила внимание, как похожа лестница и даже расположена в том же месте. Я так удивилась, даже воскликнула! Уверяю вас, мисс Вудхаус, я необычайно рада, что все здесь мне напоминает Мейпл-Гроув – место, навсегда поселившееся в моем сердце. Сколько счастливых месяцев я там провела! – Она горько вздохнула и продолжила: – Несомненно, местечко очаровательное. Все гости поражаются его красоте, а для меня это самый настоящий дом. Когда вы, мисс Вудхаус, так же покинете родное гнездо, то поймете, как отрадно повстречать хоть что-то, похожее на то, что вы оставили позади. Вот оно – одно из зол супружества, я всегда так говорю.
Эмма что-то односложно ответила, но миссис Элтон и того было достаточно: ей главное было говорить самой.
– Как же все похоже на Мейпл-Гроув! И не только дом, даже парк, насколько я успела заметить, чрезвычайно похож, уверяю вас. Лавровых деревьев столь же много, и они даже так же посажены – вдоль лужайки. А еще я видела у вас скамейку вокруг огромного красивого дерева – и у нас такая же есть! Сестра и зять будут просто очарованы, когда все это увидят. Люди с обширными землями всегда рады видеть у других похожий стиль.
Эмма в справедливости этого утверждения сомневалась. Она была уверена, что людям с обширными землями совершенно не до чужих земель, однако не стала тратить усилий, чтобы исправить столь грубую ошибку, и ответила всего лишь:
– Боюсь, когда вы получше ознакомитесь с нашими местами, то поймете, что Хартфилд перехвалили. В Суррее полно красот.
– Ах да! Знаю, знаю! Так ведь и говорят, сад Англии. Недаром Суррей так зовется.
– Да, но мы себе сего названия не присваиваем. Насколько я знаю, многие графства считаются садами Англии, не только Суррей.
– Нет-нет! – отвечала миссис Элтон с самодовольной улыбкой. – Никогда не слышала, чтобы так называли хоть одно графство помимо Суррея.
Эмма не нашлась что сказать.
– Сестра с мужем обещали навестить нас весной или, самое позднее, летом, – продолжала миссис Элтон, – и тогда-то мы все здесь изучим. Вместе разведаем все суррейские местечки. Они, разумеется, приедут в своем ландо, а туда как раз четверо человек замечательно помещаются, не говоря уже о том, что и у нас есть экипаж, так что с удобствами осмотрим все местные красоты. Вряд ли они в такое время года приедут в фаэтоне. Пожалуй, ближе к их приезду я даже им напишу и решительно посоветую ехать именно в ландо – так будет гораздо удобнее. Как вы знаете, мисс Вудхаус, когда кто-то приезжает в столь красивые края, то непременно хочется им все вокруг показать, а мистер Саклинг вообще очень любит ездить по новым местам. Прошлым летом, когда они только купили ландо, мы дважды отправлялись на прогулки в Кингз-Уэстон. Полагаю, мисс Вудхаус, у вас здесь каждое лето множество таких туристов?
– Отнюдь. Наши места довольно далеки от всяческих красот, куда обычно все съезжаются. И образ жизни у нас ведут тихий, мы предпочитаем оставаться дома, а не затевать подобные прогулки.
– Ах! Что может быть лучше уюта собственного дома! Я и сама, знаете ли, предпочитаю дом всему остальному. В Мейпл-Гроув обо мне чуть ли не легенды слагали. Сколько раз Селина, собираясь в Бристоль, говаривала: «Эту девчонку из дома не вытащишь. Придется ехать одной, хотя я терпеть не могу поездки в ландо в одиночестве. Будь на то ее воля, Августа и шагу бы не сделала дальше ворот нашего парка». Да, каждый раз так и говорила, но все же я не сторонница полного затворничества. Напротив, по-моему, очень плохо, когда люди совершенно избегают общества. Куда разумнее держаться золотой середины: вращаться в обществе не слишком часто, но и не слишком редко. Впрочем, мисс Вудхаус, я прекрасно понимаю ваше положение… – заявила она, бросая взгляд в сторону мистера Вудхауса. – Здоровье вашего отца, должно быть, приносит множество неудобств. Почему бы ему не съездить в Бат? Пускай съездит обязательно. Очень рекомендую. Я уверена, что ему там станет получше.
– Он там бывал, и не раз, однако никакой пользы это не принесло. Мистер Перри, чье имя, я полагаю, вам уже знакомо, считает, что и теперь подобная поездка вряд ли была бы полезной.
– Ах! Какая жалость! Уверяю вас, мисс Вудхаус, тем, кому воды все-таки помогают, они приносят великое облегчение. Я в Бате сталкивалась с удивительными случаями! И такое оживленное место благотворно скажется на душевном состоянии мистера Вудхауса. Он, как я понимаю, порой бывает сильно подавлен. Что же до вас самой, то, думаю, вы и без меня прекрасно понимаете все преимущества подобной поездки. Бат – отличное место для молодежи. Для вас, живущей в таком уединении, это будет замечательный первый опыт, и в моих силах сразу же ввести вас в лучшее общество. Стоит мне только написать пару строк одной моей приятельнице, миссис Партридж, у которой я всегда останавливаюсь в Бате, и она с радостью окажет вам всяческое внимание и лично представит светскому обществу.
Эмма с трудом удержалась от резкого ответа. Да чтобы она была обязана своим так называемым «первым опытом в светском обществе» миссис Элтон и ее приятельнице, которая, вероятнее всего, просто неотесанная бойкая вдова, перебивающаяся содержанием пансиона! Она, мисс Вудхаус, хозяйка Хартфилда!
Однако Эмма все же сумела холодно поблагодарить миссис Элтон и вежливо ответить, что об их поездке в Бат не может быть и речи, к тому же она весьма сомневается, что ей самой там будет лучше, чем ее батюшке. Затем, чтобы избежать дальнейших оскорблений и негодований, она полностью переменила тему.
– Не стану спрашивать вас, миссис Элтон, хорошо ли вы играете. В таких случаях молва обычно опережает даму, и в Хайбери уже давно известно, что вы превосходная музыкантша.
– Ах, что вы! Вынуждена не согласиться. Я? Превосходная музыкантша? Нет-нет, ничего подобного, уверяю вас. Возможно, тот, кто вам такое рассказал, несколько предвзят. Я чрезвычайно – страстно! – люблю музыку, и друзья говорят, что играю я с чувством, однако в остальном, честное слово, мои способности весьма и весьма заурядны. А вот вы, мисс Вудхаус, как мне известно, играете восхитительно. Поверьте, для меня было величайшей радостью, утешением и отрадой узнать, в какое музыкальное общество я попала. Жить не могу без музыки. Она для меня как воздух! Я так привыкла к музыкальному обществу в Мейпл-Гроув и в Бате, что отказаться от музыки было бы жертве подобно. Я так честно и сказала мистеру Э., когда он заговорил со мной о будущем доме и выразил опасение, что его образ жизни может оказаться для меня слишком уединенным, а домик – чересчур невзрачным. Конечно, он ведь знал, к какой жизни я привыкла… Но, знаете, когда он об этом заговорил, я честно ему призналась, что от света я откажусь легко – все эти вечера, балы, спектакли… нет, уединения я не страшусь. Мне посчастливилось иметь столь богатый внутренний мир, что светская жизнь совершенно не нужна, я прекрасно могу обойтись без нее. Тем, у кого внутренний мир беден, приходится хуже, но мне повезло быть более независимой. И неважно, меньше ли будут комнаты, чем те, к которым я привыкла. Уж на такие, говорю, жертвы, смею надеяться, я готова. В Мейпл-Гроув, конечно, я привыкла к роскоши, однако сразу же заверила мистера Э., что для счастья мне не нужны ни два экипажа, ни просторные хоромы. «Но, – говорю, – честно признаться, без музыкального общества я жить не смогу. Ничего мне больше и не надо, но без музыки! Без музыки жизнь моя опустеет».
– И мистер Элтон, – подхватила Эмма с улыбкой, – конечно же, поспешил вас заверить, что в Хайбери весьма и весьма музыкальное общество. Надеюсь, вы простите ему, если он из добрых побуждений несколько нас перехвалил.
– Нет-нет, что вы, я полностью его суждению доверяю. И я рада оказаться в столь замечательном кругу. Надеюсь, мы устроим не один прелестный домашний концертик. Мне кажется, мисс Вудхаус, нам с вами стоит основать музыкальный кружок и собираться каждую неделю у вас или у нас. Как вам такая мысль? Если за это возьмемся мы, то наверняка к нам быстро присоединятся и другие ценители. А как это будет полезно для меня! Сей кружок станет мне поощрением играть побольше, а то ведь, сами понимаете, замужние женщины, как бы это ни было грустно, часто забрасывают музыку.
– Но вы так чрезвычайно любите музыку, что вам такая опасность, разумеется, не грозит?
– Очень на это надеюсь, но при одном только взгляде на знакомых аж в дрожь бросает. Селина вообще перестала играть, даже близко к инструменту не подходит, а ведь играла так прелестно. И миссис Джеффрис тоже, в девичестве Клара Партридж, и сестры Милман – нынче миссис Берд и миссис Купер, да всех и не перечислишь. Ей-богу, аж страх берет. Я раньше на Селину сердилась, но теперь начинаю понимать, что у замужней женщины и без того полно хлопот. Вот, к примеру, сегодня с утра я целых полчаса с экономкой разговаривала.
– Но такие вещи, – сказала Эмма, – быстро входят в привычку…
– Ну посмотрим, – посмеиваясь, ответила миссис Элтон.
Эмма не знала, что и ответить на столь твердую решимость позабыть о музыке. Спустя мгновение миссис Элтон заговорила о другом.
– Мы заглянули в Рэндаллс, – начала она, – и застали чету дома – приятнейшие люди, как мне показалось. Очень мне понравились. Мистер Уэстон – замечательный человек и, поверьте, уже стал моим любимцем. А в миссис Уэстон столько неподдельной доброты, и есть нечто такое материнское, такое душевное, что сразу к ней располагает. Она, кажется, была вашей гувернанткой?
От таких разговоров Эмма едва ли не потеряла дар речи, однако миссис Элтон и без ее ответа уже продолжала:
– Зная об этом, я так удивилась! Она держится словно настоящая леди! Действительно благородная дама.
– Миссис Уэстон, – сказала Эмма, – всегда отличалась хорошими манерами – благопристойными, скромными и изысканными. Она служит наилучшим образцом для подражания любой юной даме.
– И как вы думаете, кто пришел, пока мы были там?
Эмма растерялась. Вопрос был поставлен так, будто речь идет о каком-то старом знакомом. И как тут можно угадать?
– Найтли! – воскликнула миссис Элтон. – Собственной персоной! Ну не удача ли? Я ведь никогда его прежде не видела, да и на днях он заходил к нам, когда меня не было дома. А мне так хотелось познакомиться с близким приятелем мистера Э. Столько раз он упоминал «своего друга Найтли», что мне аж не терпелось его увидеть. Следует отдать должное моему caro sposo[12]: такого человека и другом назвать не стыдно. Найтли – настоящий джентльмен. Он мне очень понравился. Определенно производит впечатление человека благородного.
К счастью, гостям пришла пора уходить. Эмма наконец смогла выдохнуть. Как только они вышли за дверь, ею овладела буря чувств:
«Невыносимая женщина! Куда хуже, чем я предполагала. Совершенно невыносимая! Найтли! Подумать только: Найтли! Никогда его прежде не видела и вдруг зовет его Найтли! И ах какое открытие – он джентльмен! Наглая выскочка, грубая простачка, со своими этими «мистер Э.», и «caro sposo», и «богатым внутренним миром», со всем этим нахальством, притворством и позерством. Надо же, открыла вдруг, что мистер Найтли – джентльмен! Сомневаюсь, что он бы согласился, будто и она особа благородная. Я ушам своим поверить не могла! Да еще и предположить, что мы с ней могли бы вместе основать музыкальный кружок! Что мы могли бы стать близкими подругами! А миссис Уэстон! Она, видите ли, удивилась, что женщина, воспитавшая меня, оказалась настоящей леди! Просто кошмар. Я таких людей еще не встречала. Во много раз хуже моих ожиданий. С Харриет ее даже сравнить стыдно. Ах! А что бы Фрэнк Черчилль сказал, увидев ее! Как бы он разозлился, как бы позабавился! Ох! Ну вот, снова я о нем вспоминаю. Всегда первым приходит на ум! Как я себя этим выдаю! Все время вспоминаю о Фрэнке Черчилле!»
Все эти мысли в одно мгновение пронеслись у нее в голове, и к тому времени, когда ее отец наконец пришел в себя после вызванной визитом Элтонов суеты и заговорил, Эмма несколько успокоилась и была готова его выслушать.
– Что ж, голубушка, – не спеша начал он, – по первому впечатлению она кажется весьма милой молодой особой. Полагаю, о тебе она прекрасного мнения. Говорит несколько торопливо. Это даже режет слух. Но я, пожалуй, слегка придираюсь, мне вообще незнакомые голоса не нравятся, да и никто не говорит так славно, как ты и бедняжка мисс Тейлор. Впрочем, она мне показалась весьма любезной, благовоспитанной молодой особой, и, я не сомневаюсь, она будет для мистера Элтона прекрасной женой. Хотя, по-моему, лучше бы он не женился. Я как мог извинился за то, что еще не нанес им визит по случаю столь счастливого события, и выразил надежду, что смогу зайти к ним летом. А следовало бы сейчас. Невежливо не почтить вниманием новобрачную. Ах! Если бы не мое худое здоровье – как это печально! Но мне совершенно не нравится поворот на Пастырскую дорогу.
– Сэр, я уверена, что ваши извинения были приняты. Мистер Элтон прекрасно все понимает.
– Да, но как же дама, как же новобрачная… Мне следовало засвидетельствовать ей свое почтение. Нехорошо получилось.
– Но, папа, вы ведь такой противник брака, с чего вдруг волноваться, что вы не засвидетельствовали свое почтение новобрачной? Подумайте, как это выглядит. Вы словно поощряете к женитьбе и других.
– Нет, милая, я никогда никого к браку не поощрял, но оказать должное внимание даме – а тем более новобрачной – это долг любого порядочного человека. И ей полагается внимание особое. Понимаешь, голубушка, новобрачная в любом обществе важнее других, кем бы они ни были.
– Ну, папа, если уж это, по-вашему, не поощрение… Никогда не ожидала от вас, что вы станете потакать тщеславию бедных девиц.
– Душенька, ты меня не понимаешь. Речь ведь идет о простой вежливости и хорошем тоне, и это никак не связано с поощрением браков.
Эмма не стала отвечать. Ее отец только терял спокойствие, но никак не был способен понять ее. Она снова задумалась обо всех грехах миссис Элтон, и долго еще они занимали ее мысли.
Глава XV
Дальнейшее знакомство с миссис Элтон мнения Эммы не изменило. Ее наблюдения оказались верны. Миссис Элтон была ровно такой, какой она показалась ей после второй встречи: напыщенной, самонадеянной, бесцеремонной, невежественной и невоспитанной. Она была недурна собой, обладала приемлемыми манерами, однако особым умом не отличалась и оттого мнила себя величайшим знатоком света, призванным оживить и озарить своим прибытием деревенскую глушь. Она была уверена, что, будучи мисс Хокинс, занимала невероятно значимое положение в обществе, а став миссис Элтон, возвысилась еще больше.
Мистер Элтон, по всей видимости, считал так же. На его лице было написано не просто счастье, но гордость. Казалось, мысленно он поздравлял себя с тем, что ему удалось привезти в Хайбери женщину, с которой даже мисс Вудхаус не сравнится. И большая часть ее новых знакомых, склонные все одобрять и, подобно мисс Бейтс, не умеющие осуждать, решили, что раз миссис Элтон выставляет себя столь умной и во всех отношениях приятной особой, значит, такая она и есть. Они были ею довольны и, как и полагалось, беспрестанно нахваливали. Мисс Вудхаус тем временем ни с кем не спорила и благосклонно повторяла свои первые комплименты: «весьма любезна» и «изысканно одевается».
В некотором смысле миссис Элтон стала даже хуже. Ее чувства по отношению к Эмме переменились. Вероятно, оскорбленная тем равнодушием, с которым были встречены ее попытки сдружиться, она теперь охладела и отдалилась, и хотя Эмма такой перемене была только рада, сопутствующая недоброжелательность вызывала в ней еще большую неприязнь. К тому же они оба – и миссис Элтон, и ее муж – ужасно вели себя с Харриет. Они держались пренебрежительно и насмешливо. Эмма надеялась, что такое отношение поможет скорому исцелению подруги, но они обе догадывались, чем именно вызвано их поведение, и потому были сильно раздосадованы. Не приходилось сомневаться, что во время их откровений привязанность бедняжки Харриет стала подношением во имя супружеской сплоченности, и очень вероятно, что Эмма и ее роль во всей этой истории были выставлены в самом неблагоприятном свете, в то время как мистер Элтон – в самом выгодном. Разумеется, они оба теперь были настроены против нее. Когда иные предметы для разговоров заканчивались, Элтоны, вероятно, начинали вместе бранить мисс Вудхаус и, не смея открыто показать враждебность к ней, с удовольствием выказывали всю свою высокомерность в общении с Харриет.
А вот Джейн Фэрфакс миссис Элтон приглянулась сразу. Не из-за войны с Эммой и желания начать союз с другой молодой дамой, а с самой же первой встречи, и, решив, что естественных и разумных изъявлений восторга мало, она единолично, безо всяких просьб и приглашений, назначила себя ее главной помощницей и подругой. Еще прежде, чем Эмма утратила доверие миссис Элтон, примерно на их третьей встрече, та поведала ей все о своих благородных и поистине рыцарских задумках.
– Мисс Вудхаус, Джейн Фэрфакс – само очарование. Я в настоящем восторге. Какое нежное, интересное создание. Как она кротко держится, словно леди, а как талантлива! Поверьте, необычайно талантлива. Играет она, не побоюсь этого слова, воистину великолепно. Я достаточно разбираюсь в музыке, чтобы судить об этом со всей уверенностью. Ах! Что за очарование! Вы будете смеяться над моим воодушевлением, но, право же, ни о чем больше говорить не могу. А ее положение? Разве можно остаться равнодушной? Мисс Вудхаус, мы просто обязаны приложить все свои силы и помочь ей. Мы обязаны показать ее людям. Такой талант не должен остаться в тени. Полагаю, вам известны эти чудесные строки поэта:
Как часто редкий перл, волнами сокровенный,
В бездонной пропасти сияет красотой;
Как часто лилия цветет уединенно,
В пустынном воздухе теряя запах свой[13].
Нельзя допустить, чтобы строки эти оказались о нашей милой Джейн Фэрфакс.
– Думаю, ей такая опасность не грозит, – спокойно отвечала Эмма, – и когда вы познакомитесь с положением мисс Фэрфакс получше и составите представление о доме полковника и миссис Кэмпбелл, то поймете, что талант ее в тени не остался.
– Ах! Но, дорогая мисс Вудхаус, она ведь сейчас живет в таком затворничестве, в такой безвестности! Ее дар пропадает совершенно напрасно. Как бы ни была хороша жизнь у Кэмпбеллов, по всей видимости, ей пришел конец! И Джейн Фэрфакс это понимает. Да, я уверена, понимает. Она такая тихая и застенчивая. Очевидно, что ей недостает поощрения. И она мне от этого еще больше нравится. Должна признаться, мне подобные качества по душе. Я большая поклонница застенчивости, не часто ее, знаете ли, встретишь. А в тех, кто оказывается в униженном положении, она невероятно подкупает. Ах! Уверяю вас, Джейн Фэрфакс – прелестнейшее создание, и я даже выразить не могу, сколько участия она во мне вызывает.
– Много участия, я вижу, однако не понимаю, как вы или другие здешние знакомые мисс Фэрфакс, которые знают ее дольше вашего, могли бы оказать ей свое внимание, кроме как…
– Дорогая моя мисс Вудхаус, решившись, возможно сделать многое. Нам с вами бояться нечего. Если пример подадим мы, то многие по своим силам ему последуют, хотя и не все находятся в положении, равном нашему. У нас с вами есть экипажи, чтобы привозить ее в гости и отвозить домой, и мы живем так, что можем позволить себе принимать Джейн Фэрфакс хоть каждый день. Я была бы ужасно недовольна Райт, если бы она подавала нам обед, на который стыдно пригласить не только Джейн Фэрфакс, но и других гостей. Даже представить себе такого не могу. Я ведь совсем к другому привыкла. Даже наоборот, боюсь, что веду хозяйство чересчур расточительно. Пожалуй, я беру пример с Мейпл-Гроув гораздо чаще, чем следует, – мы ведь совсем не можем сравниться в доходах с моим зятем, мистером Саклингом. Но Джейн Фэрфакс я помочь обязана. Я непременно стану приглашать ее почаще, представлять всем своим знакомым, устраивать музыкальные вечера, чтобы все узнали о ее таланте, и постоянно буду начеку, чтобы не пропустить хорошее предложение. У меня столько связей, что даже не сомневаюсь: что-нибудь подходящее найдется очень скоро. И, разумеется, представлю ее сестре и зятю, когда они приедут в гости. Уверена, она им чрезвычайно понравится, и когда Джейн Фэрфакс познакомится с ними поближе, то перестанет стесняться вовсе, потому что они оба очень располагают к себе. Да, когда они приедут, я стану приглашать ее почаще, и, думаю, во время прогулок у нас не раз сыщется для нее местечко в ландо.
«Бедная Джейн Фэрфакс! – подумала Эмма. – Вы такого не заслужили. Вы, может, и согрешили, влюбившись в мистера Диксона, но сие наказание чересчур несправедливо! Внимание и покровительство миссис Элтон! “Джейн Фэрфакс – то, Джейн Фэрфакс – это”… Господи! Надеюсь, меня она просто “Эммой Вудхаус” не называет! Но, честное слово, с этой болтливой особы станется!»
Больше Эмме такие излияния слушать не пришлось – во всяком случае обращенные лишь к ней и приукрашенные отвратительным «дорогая мисс Вудхаус». Вскоре после этого разговора в их отношениях произошла перемена, и Эмму оставили в покое: не напрашивались в близкие подруги, не призывали под руководством миссис Элтон стать деятельной покровительницей Джейн Фэрфакс и лишь делились своими чувствами, размышлениями и планами наравне со всеми прочими.
Эмму забавляло происходящее. За внимание к Джейн простодушная мисс Бейтс тут же прониклась к миссис Элтон теплой благодарностью. Она превозносила ее как достойнейшую из женщин: самую добродушную, учтивую, очаровательную, участливую и изысканную – словом, именно такую, какой и хотела казаться всем миссис Элтон. Единственное, что удивляло Эмму, – это поведение самой Джейн Фэрфакс, которая принимала все знаки внимания и, казалось, спокойно переносила ее общество. То и дело Эмма слышала, как Джейн прогуливается с Элтонами, сидит с Элтонами, проводит с Элтонами целый день! Поразительно!.. Трудно было поверить, что достоинство или вкус мисс Фэрфакс позволяют ей терпеть общество и дружбу викария и его жены.
«Какая она загадочная! – думала Эмма. – Который месяц по собственной воле остается здесь и терпит всяческие лишения! А теперь еще и принимает унизительное внимание миссис Элтон и слушает ее убогую болтовню, когда могла бы проводить время в изысканном обществе друзей, которые всегда относились к ней с великой и искренней любовью».
Джейн приехала в Хайбери на три месяца – на три месяца уехали в Ирландию Кэмпбеллы, однако теперь они пообещали дочери задержаться хотя бы до середины лета, и Джейн получила новое приглашение. По словам мисс Бейтс – а именно она рассказывала им все новости с той стороны, – миссис Диксон настоятельно просила подругу приехать. Джейн нужно было лишь согласиться, а уж необходимые средства, слуг и остановки у друзей по пути – все это ее друзья устроили бы вмиг. И все-таки она отказалась!
«Должно быть, у нее есть какая-то серьезная причина, более веская, чем может показаться со стороны, – заключила Эмма. – Видимо, это такое наказание, которое наложили на нее Кэмпбеллы либо же она сама. За всем этим стоит великий страх, великая осторожность и великая решимость… Ей просто нельзя быть с Диксонами. Это чье-то распоряжение. Но к чему ей терпеть Элтонов?.. Вот и еще одна загадка».
Эмма поделилась своим недоумением с теми немногими, кто знал о ее мнении насчет миссис Элтон, и миссис Уэстон отважилась оправдать Джейн.
– Милая моя Эмма, трудно предположить, что ей очень нравится проводить время с Элтонами, однако все лучше, чем вечно сидеть дома. Ее тетушка – добрейшее создание, но ее постоянное общество может утомить. Не стоит осуждать мисс Фэрфакс за то, к чему она стремится, не подумав о том, от чего она бежит.
– Вы правы, миссис Уэстон, – горячо отозвался мистер Найтли. – Мисс Фэрфакс не хуже нас с вами может составить мнение о миссис Элтон. Если бы она могла выбирать свое общество, то вряд ли бы выбрала ее. Но, – на этих словах он укоризненно улыбнулся Эмме, – больше ей такого внимания, как миссис Элтон, никто не оказывает.
Эмма заметила, что миссис Уэстон бегло на нее взглянула – она и сама поразилась горячности их собеседника. Слегка покраснев, она ответила:
– Мне представлялось, что внимание подобной особы, как миссис Элтон, скорее вызовет у мисс Фэфракс отвращение, а не благодарность. Трудно назвать приглашения миссис Элтон заманчивыми.
– Я бы не удивилась, – заметила миссис Уэстон, – если Джейн Фэрфакс была вынуждена подружиться с миссис Элтон ближе, чем ей самой бы хотелось, из-за тетушки и охоты, с которой та принимает все эти любезности. Бедная мисс Бейтс, должно быть, связала племянницу определенными обязательствами и подтолкнула к близости, от которой собственный здравый смысл мисс Фэрфакс бы удержал, даже несмотря на вполне естественное желание перемен.
Обе дамы с нетерпением ждали, что еще скажет мистер Найтли. Спустя некоторое время он заговорил:
– Следует учитывать и другое: с мисс Фэрфакс миссис Элтон говорит иначе, нежели о ней. Мы все знаем разницу между местоимениями «он» – «она» и самым простым «ты». В личном общении друг с другом мы все руководствуемся чем-то большим, чем обычная вежливость, чем-то, привитым нам раньше учтивых манер. Мы не подадим человеку намеков, что знаем о его бедственном положении, хотя спокойно говорили об этом с кем-то другим всего час назад. Мы чувствуем себя иначе. Кроме того, можете быть уверены, что мисс Фэрфакс внушает миссис Элтон благоговение, превосходя ее и разумом, и манерами, и лицом к лицу та оказывает ей должное уважение. Миссис Элтон, вероятно, никогда в жизни не встречала такой женщины, как Джейн Фэрфакс, и, даже несмотря на все свое тщеславие, признает – может, не в мыслях, но точно на деле, – как она в сравнении с ней ничтожна.
– Я знаю, сколь высокого мнения вы о Джейн Фэрфакс, – сказала Эмма. Она снова вспомнила свои тревоги по поводу малыша Генри и замялась, не зная, как заговорить о щекотливом предмете.
– Да, – отозвался он, – это ни для кого не секрет.
– И все же… – с лукавым взглядом начала Эмма и вдруг замолчала. Решив, что лучше уж узнать все самое неприятное сразу, она поскорее продолжила: – И все же, возможно, вы и сами не совсем осознаете, насколько высокого. Однажды степень вашего восхищения даже может вас поразить.
Мистер Найтли в этот момент усердно поправлял нижние пуговицы толстых кожаных краг, и, отвечая, то ли от старания, то ли по другой причине, он покраснел:
– А, так вот вы о чем?.. Что ж, поздно спохватились. Мистер Коул мне еще недель шесть назад об этом намекнул.
Он замолчал. Эмма почувствовала, как миссис Уэстон слегка наступила ей на ногу. Она не знала, что и думать. Тут мистер Найтли продолжил:
– Однако этого, уверяю вас, не случится. Посмею предположить, что мисс Фэрфакс не приняла бы моего предложения, а сам я вполне уверен, что никогда бы ей его и не сделал.
Эмма, в свою очередь, довольно сильно наступила на ногу миссис Уэстон, а вслух, обрадовавшись, воскликнула:
– Вы, мистер Найтли, попусту не болтаете! За это я ручаюсь.
Мистер Найтли ее как будто не услышал. Он задумался и вскоре заговорил, явно чем-то недовольный:
– Так вы, стало быть, задумали, что я должен жениться на Джейн Фэрфакс?
– Нет-нет, отнюдь. Вы так меня упрекали за сватовство, что я бы себе сей вольности в отношении вас не позволила. Мои слова совершенно ничего не значат. Такие предположения, знаете, строятся просто так, не всерьез. Ах, нет, право! Ни за что бы я не хотела женить вас на Джейн Фэрфакс или еще на какой-нибудь Джейн. Как бы вы тогда приходили к нам в гости и спокойно с нами беседовали?
Мистер Найтли снова задумался. В итоге он сказал:
– Нет, Эмма, не думаю, чтобы однажды меня поразила степень моего восхищения. Уверяю вас, я никогда подобным образом о ней не думал, – и, помолчав еще немного, добавил: – Джейн Фэрфакс – очаровательная девушка, но даже она несовершенна. У нее есть один недостаток. Мужчине хотелось бы видеть в жене более открытый нрав.
Эмма, понятное дело, обрадовалась, что у Джейн Фэрфакс есть недостатки.
– Стало быть, – произнесла она, – вы быстро мистера Коула разуверили?
– Да, очень быстро. Он сделал тонкий намек, я сказал, что он ошибается, он извинился и больше ничего не говорил. Коул не пытается выставить себя мудрее или проницательнее соседей.
– Как от него отличается миссис Элтон, которая старается казаться и мудрее, и проницательнее всех на свете! Интересно, как она говорит о Коулах, как их называет? Какое бесцеремонное и непристойное прозвище она им придумала? Вас она зовет «Найтли» – а мистера Коула? Словом, нечего мне удивляться, что Джейн Фэрфакс принимает ее любезности и соглашается на ее общество. Миссис Уэстон, ваш довод кажется мне самым разумным. Я скорее поверю в соблазн сбежать от мисс Бейтс, чем в торжество разума мисс Фэрфакс над миссис Элтон. Не думаю, что миссис Элтон способна признать себя ниже кого-либо хоть в мыслях, хоть на словах, хоть на деле и что ее может сдерживать что-то, помимо собственных скудных представлений об этикете. Трудно представить, чтобы она не оскорбляла гостью ежеминутными похвалами, ободрениями и предложениями помощи, не расписывала без умолку свои великолепные планы: от поисков для нее постоянного дома до приглашений на восхитительные поездки по окрестностям в их чудесном ландо.
– Джейн Фэрфакс умеет чувствовать, – сказал мистер Найтли, – в бесчувствии ее не упрекнешь. Причем чувствует она сильно, а ее нраву свойственны столь прекрасные черты, как выдержка, терпение и самообладание, но ей недостает открытости. Она сдержанна, даже более сдержанна, чем раньше – а мне нравится открытый нрав. Нет, пока Коул не намекнул на мои якобы чувства, мне такое и в голову не приходило. Я всегда с восхищением и удовольствием виделся и беседовал с Джейн Фэрфакс, однако ничего иного у меня в помыслах не было.
– Ну, миссис Уэстон, – с торжеством проговорила Эмма, когда мистер Найтли ушел, – что вы теперь скажете по поводу женитьбы мистера Найтли на Джейн Фэрфакс?
– А я скажу, милая Эмма, что он настолько занят мыслями о том, как в нее не влюблен, что я не удивлюсь, если в конце концов он все-таки в нее влюбится. Только не бейте меня.
Глава XVI
Все знакомые мистера Элтона из Хайбери и его окрестностей с готовностью уделяли ему и его даме всяческое внимание в честь их женитьбы. Чету то и дело приглашали на званые обеды и ужины, и вскоре миссис Элтон могла похвастать тем, что у них нет ни одного свободного денечка.
– Вот как, – говорила она. – Теперь я понимаю, какую жизнь мне предстоит здесь вести. Честное слово, мы так совсем загуляем. Кажется, приглашать нас сейчас модно. Если такова жизнь в глуши, то нет в ней ничего ужасного. Представляете, у нас все дни с понедельника по субботу заняты! Тут даже с небогатым внутренним миром скучать было бы некогда.
Принимались все приглашения. В Бате миссис Элтон привыкла к званым ужинам, а в Мейпл-Гроув – к обедам. Она несколько поразилась тому, что в Хайбери никто не устраивает второй гостиной, что печенья выкладывают так мало, а мороженого не предлагают вовсе. Миссис Бейтс, миссис Перри, миссис Годдард и остальные сильно отстали от светских обычаев, но скоро она покажет им всем, как следует устраивать приемы. Весной она отплатит за их любезные приглашения, устроив один блестящий званый вечер: на каждом игральном столике будут стоять свои свечи и лежать новенькая колода карт, а слуги, специально нанятые по случаю, будут обносить гостей угощениями в нужный час и в должном порядке.
Эмма, в свою очередь, не могла не устроить званый обед в честь Элтонов в Хартфилде. Ни в коем случае нельзя отставать от других, а то ее, не дай бог, заподозрят в столь жалком чувстве, как обида. Следовательно, обеду быть. Эмме понадобилось всего десять минут, чтобы убедить мистера Вудхауса, и он согласился, высказав лишь свое обыкновенное нежелание сидеть во главе стола и оставив Эмме тяжкие раздумья о том, кто бы мог занять его место.
Зато насчет списка гостей долго думать не пришлось. Помимо Элтонов, пригласить следовало Уэстонов и мистера Найтли – тут сомнений быть не могло, однако восьмой за столом всегда неизбежно становилась Харриет, и в этот раз Эмма не почувствовала той обычной радости, с которой она всегда приглашала ее в Хартфилд. Когда же Харриет попросила позволения не приходить, Эмма очень обрадовалась. Подруга сказала ей, что предпочла бы по возможности избегать компании мистера Элтона – ей все еще тяжко видеть его с очаровательной женой, и если мисс Вудхаус не расстроится, то она лучше останется дома. О большем Эмма и мечтать не могла. Ее восхитила воля подруги, ведь она знала: Харриет действительно нужно собраться с духом, чтобы отказаться от приглашения в гости и остаться дома. Теперь Эмма могла пригласить ту, кого и хотела бы видеть за столом восьмой, – Джейн Фэрфакс. После беседы с миссис Уэстон и мистером Найтли в ней, как никогда прежде, заговорила совесть. Слова мистера Найтли запали ей в голову. Он сказал, что никто, кроме миссис Элтон, Джейн Фэрфакс внимания не оказывает.
«Это правда, – думала Эмма, – во всяком случае, что касается меня – а именно меня он и имел в виду. И мне очень стыдно. Ведь мы ровесницы и всю жизнь знакомы… Следовало мне быть с нею дружелюбнее. А теперь мне ей ни за что не понравиться. Я слишком долго ею пренебрегала. Но я стану оказывать ей больше внимания, чем прежде».
Все приглашенные с удовольствием ответили согласием. Однако на этом подготовка к обеду не закончилась. Выяснилось одно неудачное обстоятельство. Было условлено, что весной два старших сына Найтли на несколько недель приедут погостить у дедушки и тетки, и вот теперь их отец готов был привезти детей и сам остаться в Хартфилде на целый день – и именно в дату званого обеда. Дела никак не позволяли ему перенести планы, и отец с дочерью несколько забеспокоились. Мистер Вудхаус и без того боялся, что его нервы едва выдержат восемь человек за столом, а теперь добавлялся девятый гость, причем тот, как предвидела Эмма, будет не сильно рад, приехав в Хартфилд всего на двое суток и тут же угодив на званый обед.
Отца было успокоить легче, чем саму себя. Она убедила его: хоть гостей теперь и девять, но мистер Джон Найтли всегда столь мало говорит, что шума за столом не прибавится. Сама Эмма несколько расстроилась, понимая, что теперь напротив нее окажется не старший из братьев, а младший, и ей придется терпеть его хмурые взгляды и односложные ответы.
События складывались благоприятнее для мистера Вудхауса, нежели для его дочери. Джон Найтли приехал, однако мистера Уэстона неожиданно попросили уехать в город по делам – причем именно в условленный день. Он сообщил, что вечером, может, еще успеет заехать в Хартфилд, однако обед точно пропустит. Тем не менее мистер Вудхаус совершенно ни о чем не волновался, к ним в гости наконец приехали малыши Найтли, а зять к новости об обеде отнесся с философским спокойствием, так что даже Эмма несколько успокоилась.
Наступил назначенный день, все гости пришли вовремя, а мистер Джон Найтли, казалось, с самого начала решил вести себя как нельзя любезнее. Вместо того чтобы в ожидании ужина удалиться с братом к окну, он завел беседу с мисс Фэрфакс. За миссис Элтон, разряженной в кружева и жемчуга, он наблюдал, но молча и лишь для того, чтобы рассказать потом все Изабелле, мисс Фэрфакс же была знакомой старой и тихой, с ней он мог и поговорить. Тем же утром, еще до завтрака, они на прогулке с сыновьями встретили ее, как раз когда начал накрапывать дождик. Теперь же вполне естественным было сказать несколько учтивых слов по этому поводу:
– Мисс Фэрфакс, надеюсь, вы не слишком далеко зашли сегодня утром, а иначе, боюсь, промокли бы насквозь. Мы сами едва успели добежать до дома. Надеюсь, вы тоже сразу поспешили назад.
– Я только сходила на почту, – ответила она, – и успела вернуться домой еще до того, как дождь пошел сильнее. Я всегда хожу на почту, когда приезжаю в Хайбери. Так и другим помогаю, и сама нахожу повод выйти на улицу. Мне полезны прогулки до завтрака.
– Только не под дождем, полагаю.
– Да, но когда я вышла, дождя еще совсем не было.
Мистер Джон Найтли улыбнулся и продолжил:
– Другими словами, вы все-таки предпочли совершить свою прогулку. Когда мы с вами встретились, вы и шести ярдов от двери дома не отошли, а Генри с Джоном к тому времени уже и счет каплям потеряли. В определенные годы нашей жизни почта несет в себе особое очарование. Когда вы доживете до моего возраста, то поймете, что ни одно письмо не стоит того, чтобы идти за ним под дождем.
Мисс Фэрфакс слегка зарделась и ответила:
– Не смею надеяться, что однажды окажусь на вашем месте, среди всех своих родных и близких, а потому, полагаю, с годами к письмам не охладею.
– Охладеете? Нет-нет! Я совсем не это имел в виду. К письмам охладеть невозможно, обычно они несут с собой одни неприятности.
– Вы говорите о письмах деловых, а я – о дружеских.
– Я не раз думал о том, что письма дружеские даже хуже деловых, – холодно заявил он. – Понимаете, дела хотя бы приносят нам доход, в отличие от дружбы.
– Ах, да вы шутите! Я слишком хорошо знаю мистера Джона Найтли – уверена, он ценит дружбу не меньше других. Охотно верю, что письма значат для вас мало, гораздо меньше, чем для меня, однако это не потому, что вы на десять лет меня старше, – разница не в возрасте, а в обстоятельствах. Все дорогие вам люди всегда рядом с вами, я же, вероятно, никогда больше не окажусь в таком положении, а потому, пока живы мои теплые чувства, почта будет привлекать меня даже в самую плохую погоду.
– Когда я говорил, что с течением лет вы переменитесь, – сказал Джон Найтли, – я лишь имел в виду, что время принесет перемены в вашем положении. Из одного следует другое. Разумеется, со временем привязанность к тем, кого мы не видим каждый день, ослабевает, однако я говорил об ином. Мисс Фэрфакс, позвольте мне как вашему старому другу выразить надежду, что лет через десять вы, как и я, будете жить в окружении ваших дорогих и близких.
Сказаны эти слова были с добротой и безо всякого злого умысла. В ответ прозвучало лишь веселое «спасибо», однако румянец, дрожащие губы и слезинка в глазах выдавали, что сказанное девушку тронуло. Тут ее вниманием завладел мистер Вудхаус, который, согласно своей привычке в подобных случаях, обходил всех гостей и одаривал дам комплиментами, – очередь как раз дошла до нее. Со всей своей любезностью он сказал:
– Мисс Фэрфакс, как жаль, что вы попали под дождь! Юным дамам следует себя беречь. Они ведь такие нежные цветочки. Им следует заботиться о своем здоровье и цвете лица. Голубушка, вы переодели чулки?
– Да, сэр, переодела. Благодарю вас за вашу добрую заботу.
– Да, милая наша мисс Фэрфакс, о вас, юных дамах, всегда следует заботиться особенно… Надеюсь, ваши бабушка с тетушкой в добром здравии? Мы с ними старые друзья. Как жаль, что мое здоровье не позволяет быть соседом получше. Вы нам сегодня оказываете большую честь. Мы с дочерью очень вам признательны, для нас величайшая радость принимать вас в Хартфилде.
Оказав внимание каждой даме, добросердечный и вежливый мистер Вудхаус мог наконец сесть с чувством выполненного долга.
К этому времени разговор о прогулках под дождем уже дошел до миссис Элтон, которая тут же поспешила сделать Джейн выговор:
– Дорогая моя Джейн, что же я слышу? Ходить на почту под дождем! Да как же так можно! Ведь это совершенная глупость! Вот что значит – меня рядом не было.
Джейн терпеливо отвечала ей, что совершенно не простудилась.
– Ах, уж мне-то можете не рассказывать! Вы совсем не знаете, как о себе заботиться… Пойти на почту! Миссис Уэстон, можете вы себе такое представить? Нам с вами необходимо воспользоваться нашим влиянием.
– Я и впрямь чувствую искушение, – мягко и убедительно начала миссис Уэстон, – дать совет. Мисс Фэрфакс, вам не стоит подвергать себя подобной опасности. Вы легко подвержены тяжелым простудам, и следует быть особенно осторожной, тем более в такое время года. По-моему, весной необходимо следить за своим здоровьем пуще обычного. Лучше переждать часик-другой, а то, может, и полдня и сходить за письмом попозже, чем снова подхватить ваш кашель, правда? Я уверена, что вы все прекрасно понимаете. Вижу по вашим глазам, что впредь вы так не поступите.
– Ах, не поступит ни в коем случае! – горячо подхватила миссис Элтон. – Мы ей этого не позволим, – и, выразительно кивая головой, добавила: – Мы что-нибудь придумаем, обязательно придумаем. Я поговорю с мистером Э. Слуга, который забирает нашу почту – не помню, как его зовут, – будет забирать и ваши письма и приносить их вам домой. Это избавит вас от всяких трудностей, милая моя Джейн, уж от нас-то сию услугу вы можете принять без зазрения совести.
– Вы чрезвычайно добры, – откликнулась Джейн, – но я никак не могу отказаться от утренней прогулки. Мне советовали как можно чаще бывать на свежем воздухе, а поход на почту как раз этому способствует. И право же, ни разу прежде не было плохой погоды.
– Дорогая Джейн, ни слова более. Считайте, дело решенное, но это, конечно, – добавила она, жеманно посмеиваясь, – в той степени, в которой я смею что-то решать без согласия господина моего и повелителя. Знаете, миссис Уэстон, нам с вами надобно быть осторожными в выражениях. Но я, любезная моя Джейн, льщу себе надеждой, что еще обладаю некоторым влиянием. Ежели я не столкнусь с какими-то непреодолимыми препятствиями, то дело, считайте, уже улажено.
– Прошу меня простить, – твердо сказала Джейн, – однако я ни в коем случае не могу принять от вас такую услугу и утруждать без надобности вашего слугу. Если бы поход на почту был для меня в тягость, то письма, как и всегда, когда меня здесь нет, забирала бы бабушкина горничная.
– Ах, милая! Но ведь у Пэтти и так столько дел! А для наших слуг любое дело лишь на благо.
Джейн, судя по ее виду, отступать не собиралась, но возражать не стала, а вместо этого снова обратилась к мистеру Джону Найтли.
– Какое замечательное учреждение – почта! – сказала она. – Как исправно она всегда работает! Подумать только – это же столько дел! И все они исполняются как нельзя лучше, воистину поразительно!
– Да, налажена работа у них славно.
– Как редки ошибки или недочеты! По всему королевству постоянно отправляются тысячи писем, и все они приходят точно по адресу, ни одно не теряется! А уж когда представишь, сколько работникам приходится вычитывать разных почерков, да порой еще и совершенно неразборчивых, так изумление только растет!
– Это все дело привычки. Для начала нужны острое зрение да ловкие руки, а все остальное приходит с опытом. Ежели такого объяснения мало, – продолжал он с улыбкой, – то не забывайте, что им за это платят. Вот и ключ к этой загадке. Почтовым служащим платят за труды, и, следовательно, они обязаны исправно работать.
Далее разговор зашел о видах почерков, и последовали обычные в таком случае замечания.
– Говорят, – начал Джон Найтли, – что в одной семье почерки часто бывают схожи. Это вполне естественно, ежели учитель был один. Но в таком случае, полагаю, схожи обычно почерки у женщин, ведь мальчиков учат письму только в раннем возрасте, а потом каждый строчит как придется. Вот у Изабеллы и Эммы почерки весьма похожи. Я даже не всегда их могу различить.
– Да, – неуверенно сказал его брат, – сходство есть. Я понимаю, о чем ты говоришь, но все же у Эммы почерк тверже.
– Они всегда писали очень красиво! – вставил мистер Вудхаус. – И Изабелла, и Эмма. И бедняжка миссис Уэстон тоже, – посмотрев в ее сторону, прибавил он с легким вздохом и полуулыбкой.
– Что же до джентльменов, то я никогда не видела… – начала Эмма, тоже поворачиваясь в сторону миссис Уэстон, однако, заметив, что та занята другим разговором, замолчала и ненадолго задумалась: «Так, как же мне о нем заговорить?.. Могу ли я вот так перед всеми произнести его имя? Или мне нужно придумать что-то еще?.. Ваш йоркширский друг? Автор йоркширских писем?.. Если б совсем у меня дела были плохи, то так бы, пожалуй, и сказала. Но нет, я могу произнести его имя безо всякого волнения. Определенно, мне все лучше и лучше. Итак!»
Миссис Уэстон освободилась, и Эмма начала вновь:
– Что касается джентльменов, едва ли можно встретить почерк лучше, чем у мистера Фрэнка Черчилля.
– Меня он не восхищает, – отозвался мистер Найтли. – Слишком мелкий, и твердости не хватает. Его почерк похож на женский.
Дамы с таким отзывом не смирились. Они принялись защищать Фрэнка Черчилля от этой гнусной клеветы: «Нет, нет, хватает ему твердости. Почерк, конечно, некрупный, но зато очень четкий и твердый определенно. Нет ли у миссис Уэстон с собой какого-нибудь письма для примера?» Но увы, еще недавно было у нее письмо, но она, написав ответ, сразу же его убрала.
– Были бы мы в другой комнате, – сказала Эмма, – рядом с моим письменным столиком, то я, думаю, нашла бы какой-нибудь образчик. Есть у меня от него записка… Помните, миссис Уэстон, вы попросили его однажды написать за вас?
– Это он только так сказал, что я попросила…
– Ну ладно, ладно. Словом, есть у меня сия записка, я ее могу после ужина показать мистеру Найтли.
– О! Когда столь услужливый молодой человек, как мистер Фрэнк Черчилль, пишет столь прекрасной даме, как мисс Вудхаус, – сухо заметил мистер Найтли, – то, разумеется, он всю душу вложит.
Подали обед. Миссис Элтон подскочила еще до приглашения, и не успел мистер Вудхаус подать ей руку, чтобы сопроводить в столовую, как она уже причитала:
– Ах, обязательно мне идти первой? Право же, неловко даже все время всех возглавлять.
Горячее желание Джейн забирать свои письма самой не ускользнуло от внимания Эммы. Она все видела и слышала и с некоторым любопытством размышляла о том, оказался ли удачным ее сегодняшний поход на почту. Вероятнее всего – а иначе кто пойдет на улицу в такую непогоду, ежели не уверен, что его надежды будут оправданы? Джейн показалась Эмме гораздо радостнее обычного, даже лицо ее словно сияло.
Эмма могла, конечно, задать ей пару вопросов о том, долго ли идут письма из Ирландии и дорого ли их посылать, но удержалась. Она твердо решила ни единым словом не задевать чувств Джейн Фэрфакс, и они рука об руку, исполненные благожелательности, красоты и грации, проследовали за остальными дамами в столовую.
Глава XVII
Когда дамы после обеда вернулись в гостиную, их общество, несмотря на все усилия Эммы, разделилось надвое – с таким необдуманным упорством и невоспитанностью миссис Элтон уделяла все свое внимание Джейн Фэрфакс, совершенно пренебрегая самой Эммой. Они с миссис Уэстон были вынуждены либо говорить друг с другом, либо молчать. Миссис Элтон не оставила им другого выбора. Если Джейн и удавалось ее сдержать, то ненадолго, и хотя разговор велся в основном полушепотом – особенно со стороны миссис Элтон, – присутствующие поневоле все равно становились его свидетелями. Дольше всего обсуждались письма, прогулки на почту, простуды и дружба. Затем миссис Элтон завела разговор на тему для Джейн, вероятнее всего, неприятную: она принялась расспрашивать, не нашла ли еще та подходящее место, и рассказывать о своих задумках на сей счет.
– Вот и апрель на дворе! – заявила она. – Начинаю за вас волноваться. Вот-вот и июнь наступит.
– Я никогда не ставила себе сроком июнь или какой-то другой месяц – только ждала лета.
– Неужели вы совсем ни о каком месте не слышали?
– Я еще не справлялась, и думать об этом пока что рано.
– Ах, но милая моя! Как бы потом не оказалось слишком поздно. Вы не осознаете, как трудно найти именно то место, которое вам подойдет.
– Я не осознаю! – воскликнула Джейн, покачивая головой. – Дорогая миссис Элтон, вряд ли кто-либо размышлял об этом больше меня.
– Но у вас нет моего знания света. Вы не знаете, сколько все время желающих попасть на лучшие места. В Мейпл-Гроув я тому видела далеко не один пример. У миссис Брэгг, кузины мистера Саклинга, отбою не было от гувернанток: все хотели попасть именно к ней, потому что их семейство вращается в высшем обществе. У них в классной комнате восковые свечи! Нетрудно представить, какое завидное место! Как бы мне хотелось устроить вас именно к ней.
– К середине лета в Лондон вернутся полковник и миссис Кэмпбелл, – ответила Джейн. – Некоторое время я пробуду у них, уверена, они этому будут рады. Ну а после уже распоряжусь своей судьбой. До тех же пор, прошу, не утруждайтесь наведением справок.
– Утруждаться! Да, я понимаю ваше стеснение. Вы боитесь меня обременить, но, уверяю, дорогая моя Джейн, даже Кэмпбеллов не заботит ваша судьба так, как меня. На днях же напишу миссис Партридж и дам ей строгий наказ следить, не подвернется ли чего-нибудь подходящего.
– Благодарю, но все же, пожалуйста, не пишите ей об этом. Я не хочу никого утруждать раньше времени.
– Но, милое мое дитя, время бежит быстро. Вот уже апрель, а потом и июнь, и июль, а нам с вами такое дело предстоит. Ваша неопытность меня воистину поражает! Не каждый день бывает свободно место, которого вы заслуживаете и которого пожелали бы для вас друзья. Такой дом в одночасье не найдешь. Да, нам теперь же – теперь же! – нужно начинать наводить справки.
– Прошу меня простить, миссис Элтон, но это ни в коем случае не входит в мои намерения. Я сама еще нигде не справлялась и не хотела бы, чтобы о сем хлопотали мои друзья. Когда я определюсь со временем, то без труда найду себе работу. В Лондоне есть такие учреждения, куда можно обратиться и очень скоро получить ответ. Учреждения для торговли, так скажем, не человеческой плотью, но человеческим умом.
– Ах! Милая моя! Человеческой плотью! Да что вы такое говорите! Ежели вы имеете в виду работорговлю, то, уверяю вас, мистер Саклинг всегда выступал за ее отмену.
– Я не это имела ввиду, у меня и в мыслях не было работорговли, – заметила Джейн. – Поверьте, я говорила лишь о подборе гувернанток – деле, бесспорно, менее совестном для тех, кто им занимается, однако что касается самих несчастных жертв – здесь я ничего утверждать не берусь. Впрочем, я лишь хотела сказать, что такие учреждения существуют и с их помощью я, несомненно, очень быстро найду что-нибудь сносное.
– Сносное! – повторила миссис Элтон. – При вашей скромности и застенчивости «что-нибудь сносное» вас, вероятно, и удовлетворит, однако совершенно не порадует ваших друзей: согласившись на первое подвернувшееся предложение, вы попадете в какую-нибудь простую, заурядную семью, которой не доступны ни высший круг, ни наилучшие радости изящной жизни.
– Вы очень любезны, но мне все это совсем неважно. Я не стремлюсь попасть в богатый дом – наоборот, пожалуй, в подобном месте я стану лишь сильнее чувствовать свое отличие, тяжелее страдать от сего осознания. Для меня достаточно найти место в семье благородной.
– Знаю, знаю я вас, вы смиритесь с чем угодно. Но мне позвольте бо́льшую щепетильность, и я уверена, что добрые Кэмпбеллы тоже встанут на мою сторону. С вашими-то талантами вы заслуживаете права вращаться в высших кругах. Да одно только музыкальное образование позволит вам называть свои собственные условия, требовать столько комнат, сколько вы пожелаете, и участвовать в жизни семьи столько, сколько вы захотите… вернее… я не уверена… вот если бы вы еще играли на арфе… но вы ведь не только прекрасно играете, но еще и прекрасно поете! Да, я твердо уверена, что даже без арфы вы на все это имеете право. Ни я, ни Кэмпбеллы не успокоимся, пока вы не будете устроены в самое восхитительное, достойное и удобное место.
– Не сомневаюсь, что в данном случае можно поставить «восхитительный», «достойный» и «удобный» в один ряд, – отозвалась Джейн, – они будут между собою равны. Однако я и правда не хочу, чтобы для меня сейчас что-то подыскивали. Я чрезвычайно признательна вам, миссис Элтон, и всем, кто неравнодушен к моему положению, однако я вполне серьезно настроена подождать до лета. Еще на два-три месяца я останусь на том же месте и в том же положении, что и теперь.
– И я, уверяю вас, вполне серьезно настроена все время быть начеку и друзьям своим накажу держать ухо востро, чтобы не пропустить идеального места, – весело ответила миссис Элтон.
В таком духе она все болтала и болтала, пока в комнату не вошел мистер Вудхаус. Тут тщеславие ее обратилось к другой теме, и Эмма услышала, как миссис Элтон все тем же полушепотом сообщила Джейн:
– А вот и мой старенький почитатель! Подумать только, какая учтивость – пришел, не дожидаясь других мужчин! Ну что за душка! Ах, уверяю вас, он мне чрезвычайно нравится. Восхищаюсь этой причудливой старомодной обходительностью. Она мне куда больше по душе, чем современная развязность; современная развязность мне отвратительна. Но милый старый мистер Вудхаус! Слышали бы вы, какими любезностями он осыпал меня за обедом. Ах, уверяю вас, мой caro sposo даже заревновал бы. Видно, я теперь его любимица – он даже отметил мое платье. А вам как? Это Селина выбирала. Кажется, красивое, вот только не уверена, не слишком ли оно пестро разукрашено? Мне совершенно не хочется показаться вычурной, всякие рюшечки – это же воистину ужас! Но сейчас я по-настоящему обязана быть нарядной. Все-таки новобрачной следует одеваться как новобрачной, хотя мне по вкусу больше простота. Незатейливое платье во много раз лучше роскошного. Но, полагаю, не многие со мной согласятся. Мало кто ценит простоту наряда, всем лишь бы попышнее да понаряднее. А может, мне такие рюшечки на мое поплиновое платье добавить? Такое, белое с серебром. Как думаете?
Только все гости снова собрались в гостиной, как приехал мистер Уэстон. Он вернулся домой к позднему обеду и сразу после пришел в Хартфилд. Те, кто хорошо был знаком с его привычками, не удивились, однако все равно немало обрадовались. Мистер Вудхаус был столь же доволен его видеть, сколь до этого огорчен необходимостью принимать так много гостей. Лишь Джон Найтли был повергнут в немое изумление. Да чтобы человек, который после трудового дня в Лондоне мог спокойно провести остаток вечера дома, снова отправился в люди и прошагал полмили до чужого дома ради того, чтобы до позднего часу сидеть в большой компании, расточая любезности и выслушивая шумные разговоры… Сие в его голове просто не укладывалось. Человек, который с восьми утра был на ногах и заслужил теперь право отдохнуть, который весь день вынужден был разговаривать и теперь мог спокойно помолчать, который вытерпел множество людей и мог насладиться одиночеством! И этот человек оставляет тишину и спокойствие родного очага ради того, чтобы отправиться в свет по холоду, по апрельской слякоти! Если бы он пришел за своей женой и тут же с ней удалился – это еще можно было бы понять, но ведь нет! Теперь все гости только задержатся еще больше! Джон Найтли с изумлением его оглядел, затем пожал плечами и заявил:
– Да уж, такого я не ожидал даже от него.
Мистер Уэстон тем временем, совершенно не подозревая, какое возмущение вызвало у некоторых его появление, как всегда, веселый и бодрый, пользовался правом на всеобщее внимание – ведь он целый день провел в отъезде! Он любезно поздоровался с остальными гостями и, убедив жену, что хорошо пообедал, а ни одно из ее тщательных наставлений слугам не было позабыто, и рассказав все лондонские новости, перешел к делам семейным. Обращался он при этом лишь к миссис Уэстон, но был совершенно уверен, что послушать интересно будет всем. Мистер Уэстон протянул жене письмо, которое перехватил по дороге и взял на себя смелость вскрыть. Оно было от Фрэнка и адресовалось миссис Уэстон.
– Прочтите, прочтите же, – сказал он, – вам понравится. Там всего несколько строк, много времени не займет. И Эмме прочитайте.
Дамы вместе склонились над письмом, а он тем временем с довольной улыбкой продолжал говорить, слегка понизив голос, однако так, чтобы все могли все равно слышать:
– Ну видите! Он приезжает! Замечательная новость, по-моему. Ну, что вы скажете? А я ведь говорил, что скоро он снова приедет, говорил же я! А вы, милая моя Энн, все не верили. Они на следующей неделе приедут в Лондон, а то, может, и раньше – она, знаете ли, ужасно нетерпелива, коли ей что-то в голову взбредет, нетерпелива, как сам лукавый. Вероятнее всего, они приедут в Лондон уже завтра или в субботу. А болезни ее – это все, конечно, оказалось пустое. Как прекрасно, что Фрэнк снова навестит нас, что он поселится столь близко! Они в город обычно приезжают надолго, и он половину времени будет проводить у нас. Все как мне хотелось. Ну как, хорошие ведь новости? Дочитали? А Эмма прочла? Тогда уберите, уберите его, мы потом все обсудим, не сейчас. А остальным я просто передам суть в двух словах.
Его жена новости очень даже обрадовалась. Она выказывала удовольствие и на словах, и всем своим видом. Миссис Уэстон была счастлива, осознавала, что она счастлива, и этого не скрывала. Ее поздравления мужу звучали тепло и открыто, чего не могла позволить себе Эмма. Пытаясь оценить собственные чувства и понять, охватило ли ее душу смятение, она заключила, что новость ее, можно сказать, взволновала.
Но мистер Уэстон на радостях утратил свою наблюдательность. Ему так хотелось поделиться известием с остальными своими друзьями – которые, впрочем, находясь в той же комнате, наверняка и так уже все слышали, – что он удовольствовался ее краткими поздравлениями и поскорее поспешил к другим гостям.
Хорошо, что для мистера Уэстона всеобщая радость была такой же естественной, как и его собственная, а иначе ему могло бы показаться, что мистер Вудхаус или мистер Найтли недостаточно обрадованы новостями. Их он подошел осчастливить сразу после миссис Уэстон и Эммы, а затем проследовал к мисс Фэрфакс, однако та была столь увлечена беседой с Джоном Найтли, что прерывать их было бы невежливо. Так что, оказавшись рядом со скучающей миссис Элтон, он волей-неволей заговорил об известии с ней.
Глава XVIII
– Надеюсь, что вскоре смогу иметь удовольствие представить вам своего сына, – сказал мистер Уэстон.
Миссис Элтон, весьма склонная толковать сию надежду как комплимент себе, благосклонно улыбнулась.
– Полагаю, вы уже наслышаны о Фрэнке Черчилле, – продолжал он, – и знаете, что это мой сын, хоть он и носит другую фамилию.
– Ах да! Буду очень рада с ним познакомиться. Уверена, мистер Элтон сразу же нанесет ему визит, и мы оба будем весьма рады принять его у себя.
– Вы очень любезны. Уверен, Фрэнк будет невероятно счастлив. Он приедет в Лондон на следующей неделе, если не раньше. Мы сегодня получили об этом письмо. Я еще утром по дороге столкнулся с почтальоном и, увидев почерк своего сына, взял на себя смелость вскрыть письмо, хоть оно и адресовано миссис Уэстон, а не мне. Только ей и пишет, представляете. Хоть бы отцу разочек написал!
– И вы вот так легко взяли и открыли письмо, адресованное жене! Ах, мистер Уэстон! – жеманно засмеялась миссис Элтон. – Какой опасный случай! Прошу, не подавайте примера вашим соседям. Право же, если и меня ждет такая участь, то нам, замужним женщинам, впору за себя постоять! Ах! Мистер Уэстон, поверить не могу! Подобного я от вас не ожидала!
– Да, мы, мужчины, народ такой. И вы, миссис Элтон, себя в обиду не давайте… Так вот, в письме – оно совсем коротенькое, написано в спешке, своеобразное, можно сказать, извещение – так вот… В письме он пишет, что они все едут в Лондон немедленно по настоянию миссис Черчилль. Ей всю зиму нездоровилось, и она считает, что чересчур уж в Анскоме холодно, так что они все немедля едут к югу.
– Вот как! Из Йоркшира! Анском ведь в Йоркшире?
– Да, в ста девяноста милях от Лондона. Путь неблизкий.
– Да-да, отнюдь не близкий! На шестьдесят пять миль дальше от Лондона, чем Мейпл-Гроув. Но, мистер Уэстон, разве значит что-то расстояние для людей богатых? Вы бы удивились, как много мой зять, мистер Саклинг, иногда путешествует. Вы не поверите: как-то раз они с мистером Брэггом дважды на одной неделе ездили на четверке в Лондон и обратно.
– Главная беда такой дальней дороги из Анскома, – сказал мистер Уэстон, – в том, что миссис Черчилль, насколько нам, конечно, известно, не могла, бывало, целую неделю встать с кушетки. В последнем письме Фрэнк рассказал, что она жалуется на такую слабость, что не может даже до оранжереи дойти без помощи мужа и племянника, они поддерживают ее под руки с двух сторон! Она чрезвычайно слаба… и все же миссис Черчилль так не терпится попасть в Лондон, что она согласна останавливаться на ночлег всего дважды по дороге. Фрэнк так и пишет. Да, здоровье хрупких дам бывает порою удивительным, согласитесь, миссис Элтон.
– Нет уж, нет уж, и не подумаю. Я всегда принимаю женскую сторону. Да, всегда! Так и знайте: в этом вопросе я ваша противница. Я всегда заступаюсь за женщин, и, уверяю, если б вы знали, как к ночлегам на постоялых дворах относится Селина, вы бы не удивлялись, что миссис Черчилль всеми силами старается их избегать. Селина говорит, что подобный ночлег – это просто ужас, и я тоже переняла от нее некоторую привередливость. Она всегда берет в дорогу собственные простыни – прекрасная предосторожность. А миссис Черчилль берет?
– Поверьте, миссис Черчилль следует всем привычкам любой знатной особы. Ни одной важной даме в королевстве не уступит в…
Миссис Элтон поспешно вставила:
– Ах, мистер Уэстон, что вы! Никакая Селина не важная дама, будьте уверены. Не подумайте ничего такого.
– Да? Ну тогда ее пример не подходит для миссис Черчилль, дамы знатной с ног до головы.
Миссис Элтон поняла, что зря она отрицала важность сестры с такой горячностью. Она вовсе не хотела и в самом деле разубедить в этом собеседника, ее слова были лишь притворной уловкой, и пока она обдумывала, как бы ей теперь получше от них отречься, мистер Уэстон продолжил:
– Миссис Черчилль, как вы можете догадаться, не слишком пользуется моим расположением – но это только между нами. Она очень любит Фрэнка, и потому я не могу позволить себе говорить о ней дурно. К тому же ей сейчас нездоровится, хотя, если судить по ее собственным словам, нездоровится ей постоянно. Я не всякому в сем признаюсь, миссис Элтон, но что-то не сильно верится мне в ее болезни.
– Мистер Уэстон, но ежели она и в самом деле больна, то почему бы не поехать в Бат? В Бат или в Клифтон?
– Она вбила себе в голову, что якобы в Анскоме слишком холодно. Однако, я полагаю, она от Анскома просто устала. Впервые так долго сидит дома без выезда, вот и захотела сменить обстановку. Анском – место уединенное. Прекрасное, но уединенное.
– Да, вероятно, как Мейпл-Гроув. Нет места, более отдаленного от дороги, чем Мейпл-Гроув. Там вокруг воистину огромный парк! Кажется, будто вы оторваны от всего мира – в совершенном уединении. У миссис Черчилль, вероятно, не такое здоровье и не такой характер, как у Селины, чтобы наслаждаться сим затворничеством. А может, для жизни в глуши ей не хватает внутренних богатств? Я всегда говорю, что женщине важно иметь богатый внутренний мир, и сама я безмерно благодарна, что без общества не заскучаю.
– Фрэнк приезжал к нам на две недели в феврале.
– Слышала, слышала. Теперь он найдет в хайберийском обществе пополнение, ежели мне позволено так себя назвать. Но, вероятно, он и вовсе не знает о существовании какой-то там еще особы…
Когда так явственно напрашиваются на комплимент, пропустить это невозможно, и мистер Уэстон тут же воодушевленно воскликнул:
– Что вы! Да как сие возможно! Не знает о вашем существовании! Миссис Уэстон в последних письмах только и пишет, что о миссис Элтон.
Исполнив долг вежливости, он вернулся к разговору о сыне.
– Когда Фрэнк уехал, – продолжал он, – нельзя было сказать, как скоро мы увидимся вновь, и потому сегодняшняя новость вдвойне приятна. Никто этого не ожидал. Вернее, я-то всегда знал, что он приедет, и очень скоро, я знал, что подвернется счастливый случай, но никто мне не верил. И Фрэнк, и миссис Уэстон потеряли всякую надежду. «Разве ухитрится он снова вырваться? Разве отпустят его тетя с дядей еще раз?» – и так далее. А я всегда чувствовал, что подвернется удачное обстоятельство – и видите! Так оно и случилось. Жизнь научила меня, миссис Элтон, что если в этом месяце дела идут плохо, то в следующем они обязательно поправятся.
– Верно вы говорите, мистер Уэстон, совершенно верно. Вот и я сие говорила одному известному джентльмену в те дни, когда мы еще не поженились. Не все шло столь гладко и быстро, как ему хотелось, и он вечно впадал в отчаяние и твердил, что этак нас в шафранные одежды Гименея[14] облачат не раньше мая. Ах! Через что я только не прошла, чтобы разогнать его мрачные мысли и внушить более радостные! Чего стоил один только экипаж – сколько у нас было разочарований! Помню, мистер Элтон тогда ко мне пришел совсем в отчаянии.
Тут она закашлялась, и мистер Уэстон сразу же воспользовался возможностью продолжить свою речь.
– Вот вы вспомнили май. Именно на май миссис Черчилль велено – а точнее, это она сама себе велела – уезжать из Анскома в места потеплее, словом, в Лондон. Так что нам невероятно повезло – Фрэнк будет навещать нас всю весну, и лучше времени года не найти: дни уже длятся дольше, и погода еще стоит не слишком жаркая, а мягкая и приятная – так и хочется погулять. Когда он приезжал к нам в феврале, мы тоже гуляли немало, но погода зачастую бывала сырая, дождливая и безрадостная. Мы и половины задуманного сделать не смогли. А теперь-то – самое время! Какое это будет удовольствие! И знаете, миссис Элтон, может быть, сия неопределенность встреч и постоянное их ожидание – приедет ли он сегодня, или завтра, а может, даже через час – делают нас даже счастливее. Уверен, так оно и есть. Это такое состояние души, которое приносит даже больше воодушевления и радости. Надеюсь, вам мой сын понравится, однако не ожидайте гения. Все обычно говорят, что он очень славный молодой человек, но, прошу вас, гения не ожидайте. Миссис Уэстон судит о нем весьма пристрастно, что, как вы можете догадаться, меня чрезвычайно радует. Она считает, что ему нет равных.
– Поверьте, мистер Уэстон, у меня нет и тени сомнения, что и мне он понравится. Я столько похвал слышала о мистере Фрэнке Черчилле… Но в то же время справедливо будет отметить, что я из тех, кто предпочитает судить самостоятельно, не следуя слепо за другими. Так что знайте: я вынесу о нем впечатление после личного знакомства. Я льстить не приучена.
Мистер Уэстон погрузился в раздумья.
– Надеюсь, – начал он через некоторое время, – я не слишком несправедлив к бедной миссис Черчилль. Может, ей и вправду нездоровится. Я не хотел быть чересчур суров. Однако есть в ее характере определенные черты, из-за которых мне при всем желании быть благосклоннее трудно. Наверняка вам известно, миссис Элтон, каким образом я связан с их семьей и на какое я наткнулся обращение, и все это – между нами – полностью ее вина. Она главная подстрекательница. Никто не отнесся бы к матери Фрэнка с таким пренебрежением, если бы не она. Мистер Черчилль – человек гордый, однако его гордость совершенно ничто в сравнении с гордыней его жены. У него это обыкновенное для благородного джентльмена качество: его гордость спокойная и праздная. Никому от сего вреда нет, разве что сам он немного беспомощен и скучен. Она же заносчива и высокомерна! Еще невыносимее, что сама она не может похвастать ни знатностью, ни происхождением. Когда он на ней женился, она была никем, разве что дочерью джентльмена, но с тех пор как стала миссис Черчилль, всех Черчиллей в надменности перещеголяла, хотя сама она, поверьте, всего-навсего выскочка.
– Подумать только! Да, сие не может не раздражать! Не переношу выскочек. В Мейпл-Гроув я поняла, что испытываю к таким людям отвращение. Там по соседству есть одна семья, которая чрезвычайно раздражает моего зятя и сестру своей напыщенностью! Ваше описание миссис Черчилль очень мне их напомнило. Семейство по фамилии Тапмен. Они только недавно туда переехали, обременены какими-то многочисленными родственниками низкого происхождения, а ведут себя так, будто могут стоять наравне со старыми, давно обосновавшимися семьями. Они в Уэст-Холле едва ли полтора года прожили, а откуда у них такое состояние – никто не знает. Приехали из Бирмингема, сами понимаете: не лучшая рекомендация. От Бирмингема ничего хорошего не жди. Я всегда говорю, что даже в самом названии есть что-то слегка ужасающее. И ничего об этих Тапменах больше не известно, хотя, уверяю, многое можно предположить. При этом их поведение явно говорит, что они считают себя равными даже моему зятю, мистеру Саклингу, который, по несчастью, оказался их ближайшим соседом. А мистер Саклинг живет в Мейпл-Гроув вот уже одиннадцать лет, а до этого там проживал его отец, который, я полагаю – я даже почти уверена! – и купил имение.
Их прервали. Гостей обносили чаем, и мистер Уэстон, сказав все, что хотел, воспользовался случаем и покинул собеседницу.
После чая мистер Элтон и чета Уэстонов сели за карточный стол вместе с мистером Вудхаусом. Все остальные были предоставлены самим себе. Эмма засомневалась, выйдет ли из сего расклада что-нибудь дельное, поскольку мистер Найтли, казалось, к беседе не расположен, миссис Элтон хотелось внимания, которого ей оказывать никто не намеревался, а сама она была в таком смятении чувств, что предпочла бы сохранить молчание.
Мистер Джон Найтли оказался разговорчивее брата. На следующее утро ему предстояло уезжать, и вскоре он нарушил тишину:
– Что ж, Эмма, по поводу мальчиков мне добавить нечего. Впрочем, у вас есть письмо от вашей сестры – там, можете не сомневаться, расписаны ее указания во всех подробностях. Мои же указания будут гораздо короче и, вероятно, несколько иного порядка. В двух словах: не балуйте их и не пичкайте лекарствами.
– Надеюсь, что смогу угодить вам обоим, – сказала Эмма. – Я сделаю все, чтобы они были счастливы, а для Изабеллы сего будет достаточно. Счастье же поможет избежать излишнего потакания и лекарств.
– Ежели станут надоедать, отправляйте их домой.
– А они станут? Так вы думаете?
– Я знаю, что для вашего батюшки наши мальчики могут оказаться чересчур шумными… И даже вам они, вероятно, помешают, ежели ваши приемы и визиты участятся, как в последнее время.
– Участятся?!
– Разумеется. Вы ведь и сами видите, что за последние полгода ваш образ жизни сильно переменился.
– Переменился? Нет, ничего подобного я не вижу.
– Несомненно, вы ищете общества чаще прежнего. Вот хотя бы сегодня. Я приехал всего на один день и тут же попал на званый обед! Разве такое раньше случалось? У вас становится все больше соседей, и вы все больше с ними видитесь. Во всех последних письмах к Изабелле вы расписываете всяческие новые увеселения: обеды у мистера Коула, балы в «Короне»… Да чего один только Рэндаллс стоит.
– Да, – быстро вставил его брат, – все дело в Рэндаллсе.
– Вот. А поскольку Рэндаллс, я полагаю, продолжает оказывать на вас определенное влияние, вполне вероятным мне кажется, что Генри и Джон станут для вас помехой. И в таком случае я лишь прошу вас отправить их домой.
– Нет! – вскричал мистер Найтли. – Зачем же домой! Пускай отправляют их в Донуэлл. Я-то буду свободен.
– Честное слово, вы меня поражаете! – воскликнула Эмма. – Интересно, в каких это из моих многочисленных увеселений не участвовали вы? И с чего бы мне не хватило времени, чтобы позаботиться о двух мальчиках? Что это за удивительные развлечения такие? Обед у Коулов да разговоры о бале, который так и не состоялся. Я еще могу понять вас, – кивнула она в сторону мистера Джона Найтли. – Вы так рады, что вам повезло встретить столь много добрых друзей в одно время одном месте, и вам кажется сие чем-то грандиозным. Но вы, – тут она повернулась к мистеру Найтли, – прекрасно знаете, как редко, как чрезвычайно редко я отлучаюсь из Хартфилда хотя бы на два часа. Как вы можете предрекать, будто бы меня настигнут нескончаемые развлечения – ума не приложу. А что до моих милых племянников, так вот что я скажу: если уж тетя Эмма для них не найдет времени, то дядя Найтли – и подавно. Она из дома уйдет на часок и вернется, а он пропадет на целых пять или же засядет дома и давай читать или сверять бумаги.
Мистер Найтли, казалось, старался не улыбаться, и ему это без труда удалось, как только к нему обратилась миссис Элтон.