Которым не досталось крова;
Столь непорочны девы были,
Что юбок им не теребили:
Они остались без подмоги
И еле волочили ноги;
Удел их был – кормить сирот.
Подачками перебивались,
В отчетах вольными писались,
В протест не раскрывали рот.
Были нелживые чинуши, —
Случаются они порой;
Они как в Антарктиде груши
И реже ласточек зимой!
Были гражданские, военные,
И писари обыкновенные,
Что праведную жизнь вели;
Всё люди разного завета-
Их мало разбрелось по свету,
Их ветви вяли, не цвели».
«Скажи мне, проводница – нянька, —
Эней старуху вопрошал, —
Пошто Анхиза я, папаньку
В аду еще не повстречал?
Ни с грешными, ни у Плутона?
Что, нету на него закона,
Куда его чтоб засадить?»
«Он божеской, – сказала – крови,
И по Венериной любови
Где хочет, там и будет жить».
Болтая, взобрались на гору,
В кусты свалились полежать,
И, отдохнув на горке впору,
Анхиза стали в гости ждать,
Так, чтоб отец не испарился
И никуда от них не скрылся.
Анхиз же был тогда в долине,
На камне сидя ночь – полночь
И размышлял о добром сыне, —
Все думал, как ему помочь.
Взглянул на гору ненароком
И сына среди скал узрел,
К нему помчался как-то боком,
И весь от радости горел.
Так он хотел поговорить,
Про все разведать, расспросить,
Да повидаться хоть часок,
Обнять Энея по- отцовски,
Расцеловать его по- свойски,
Его послушать голосок.
«Ну, здравствуй, сын, мое ты чадо! —
Анхиз наследнику сказал.-
Тебе стыдиться вроде надо,
Что я тебя так долго ждал?
Пойдем скорей к моёму дому,
Там поболтаем по – другому,
И будем о тебе гадать».
Эней стоял, как в землю вросший,
На пень обугленный похожий,
Не смел отца поцеловать.
Анхизу же ясна причина-
Что за лобзанья с мертвецом?
Ему обнять хотелось сына,
Да не судилось, дело в чём.
Тогда он начал поученья,
Чтобы развеять все сомненья,
Которых, может, вовсе нет:
Какие дети его будут
И славы для отца добудут,
Каким у деток будет дед?
Как раз в аду пошли гулянки, —
Случились, видишь, как назло:
Резвились девки и цыганки
Играли песни весело;
Водили хороводы славно,
Веселье было то забавно;
Звучали песни на весь ад.
Был лад и строй в подземном хоре,
Сидели души на заборе,
И был веселью всякий рад.
Сюда привел Анхиз Энея
И промеж девок посадил,
Как неука и дуралея,
Принять в компанию просил;
И чтоб обоим услужили,
На будущее ворожили,
Да на превратности судьбы.
Эней ведь парень вроде видный,
Да не случилось бы обиды,
Гадалки вызнали б кабы.
Одна девчушка – говорушка
На ухо вострая была,
Хотя бойка – совсем не шлюшка,
А заводняя, как юла;
Гаданья с юных лет любила-
На картах бойко ворожила;
Совсем как будто не врала.
Учила, как пробиться к власти
И избежать любой напасти,
Чтобы поспеть в каких делах.
Эта провидица – шептуха
Пристроилась у старика, Да зашептала деду в ухо,
И зажурчала, как река:
«Вот я сыночку погадаю,
Да расскажу про все, что знаю,
Да поучу, чему смогу;
Я ворожбу такую знаю,
Хоть что, по правде отгадаю,
И надоумлю, как смогу».
Она в горшочек нагрузила
Каких – то трав и корешков,
Что на Купала насушила,
Да перьев от перепелов,
И васильков, и трав пахучих,
Каких – то косточек вонючих,
Шалфей там был, болиголов,
Все это залила водою
Не из колодца – дождевою,
Шепнув украдкой пару слов.
Горшок тот черепком накрыла,
Поставила его на жар,
Энея рядом посадила,
Чтобы он угли раздувал;
Как разгорелось, зашипело,
Запарилось да закипело,
Да забурлило сверху вниз, —
Насторожил Эней наш уши:
Какой – то голос он прослушал,
Его услышал и Анхиз.
Как стали раздувать усердней,
Горшок сильней заклокотал,
А голос зазвучал немедля,
И он Энею так сказал:
«Энею хватит волноваться-
Род его должен размножаться,
В разы умножится семья;
Всем миром будут они править,
Сумев себе служить заставить;
Он подгребет всех под себя.
Он римские построит стены
И будет жить в них, как в раю;
Грядут большие перемены
В им завоеванном краю;
Там будет жить и поживать,
Пока не станет целовать
Обувку римского главы…
Пора отсюда убираться,
С родителем своим прощаться,
Не то лишишься головы».
Сего Анхизу не желалось,
Чтоб распрощаться вдруг с сынком,
И в голове не помещалось,
Чтоб с ним не видеться мельком.
Но что же делать, как судить?
Энею надо уходить,
Из ада выходить в народ.
Прощалися и обнимались,
Слезами с горя заливались-
Анхиз вопил, как в марте кот.
Эней с Сивиллою глухою
Из ада шли то вверх, то вниз;
Сынок ворочал головою,
Пока не скрылся дед Анхиз:
Пришел к троянцам. Еле – еле
Душонка трепетала в теле;
Распорядился подождать.
Троянцы покатом лежали
И на досуге крепко спали-
Эней и сам улегся спать.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
Неплохо было догадаться,
Коль приключится вдруг чего;
И с ведьмою не торговаться,
Чтоб не обидела кого.
То, поклонившись старой суке
За поднесённые науки,
Эней пятак бабусе дал.
Сивилла денежку – в калитку,
Задрав подол, цветную свитку, —
Исчезла, будто чёрт слизал.
Эней, избавившись от бабы,
Рванул немедля на челны,
Юноны гнев пресечь хотя бы,
Рад был подмоге сатаны.
Троянцы в лодки погрузились,
От злого места удалились,
По ветру славно погребли.
Вздымали вёсла очень дружно,
Что некоторым стало душно,
И вёсла на волне цвели.
Плывут – вдруг ветры забурчали,
И закрутили – не шутя.
Завыли грозно, засвистали,
Энею дальше нет путя!
И начало челны ворочать,
То дыбом ставить, то курочить, —
Не удержаться на ногах.
Троянцы в страхе задрожали,
Как от беды бежать – не знали,
Эмаль трещала на зубах.
Но ветер вдруг угомонился,
И волны чуть поулеглись.
Из тучи месяц появился,
И осветилась неба высь.
Ага! Троянцам легче стало
И злое горе с сердца спало:
Уже готовились пропасть.
С людьми ведь всякое бывает:
Кого -то козий мех пугает,
То после пес уснуть не даст.
Уже троянцы ободрились
И водки дернули слегка,
На палубе все развалились
И задавали храпака.
Но вот их рулевой, проныра,
Пал на пол, ободравши рыло,
И горько, дико заорал:
«Пропали мы все с головами!
Прощайтесь с душами, телами,
Великий наш народ пропал.
Проклятый остров перед нами,
И мы его не обойдем,
Не обогнем никак челнами,
На нём, однако, пропадем.
Живёт на острове царица
Цирцея, злая чаровница
И не терпящая людей.
Те, кто вдруг не остерегутся
И ей на остров попадутся,
Тех превратит она в зверей.
Не будешь тут ходить на паре,
А враз пойдешь на четырех.
Пропали, как вор на базаре!
Готовьте шеи, чтоб я сдох!
По нашему, бродяги, строю
Козлом не будешь, аль козою,
А уж наверняка волом!
И будешь хаживать ты с плугом,
Телега станет твоим другом,
Добро, что станешь не ослом.
Лях щебетать уже не будет,
Забудет чуйку и жупан,
И «не позволям» тож забудет,
Заблеет так, аки баран.
Москаль – тот хоть бы не козою
Замемемекал с бородою,
А прусс хвостом не завилял,
Как, знаешь, пёс хвостом виляет,
Когда хозяин отстегает,
И твари укороту дал.
Цесарцы ходят журавлями,
Цирцее служат за гусар,
Ночами ходят сторожами,
А итальянец там маляр.
Способен он на всяки штуки,
Певец, бездельник на все руки,
Умеет и чижей ловить;
Тот переряжен в обезьяну,
Ошейник носит из сафьяна
И осужден людей смешить.
Французы, давние нахалы,
Но фанфароны и ослы,
Те воют тонко, как шакалы,
Грызут несвежие мослы.
Они и на владыку лают,
За ноги всякого хватают,
Грызутся и промеж собой:
У них, кто хитрый, тот и старше,
И знай всем наминает парши
И ходит гордо, хвост трубой.
Ползут швейцарцы червяками,
Голландцы плавают в дерьме,
Чухонцы лазят муравьями,
Еврея узнаёшь в свинье.
Там ходит индюком гишпанец,
Кротом же лазит португалец,
А шведин волком бродит там.
Датчанин славно жеребцует,
Медведем турчин там танцует,
Увидите, что будет вам».
Ну вот, час от часу не лучше!
Опять в беде наш друг Эней.
Троянцы сбились в одну кучу
Подумать о судьбе своей.
И мигом тут уговорились,
Чтоб все молились и крестились,