Пирог длиной почти в аршин;
Там соль была, свинец и порох,
Тряпья цветастого был ворох,
Эней Латыну что прислал.
Послы к Латыну подступились,
Три раза низко поклонились,
И старший речь тогда сказал:
«Энеус нострус магнус паннус
И славный Троянорум князь,
По морю шлялся, как цыганус,
Ад те, о рекс! Прислал он нас.
Рогамус, домине Латыне,
Пусть наш капут совсем не сгинет,
Пермитте жить в земле твоей.
Хоть за пекунии, хоть гратис,
Благодарить мы будем сатис
Бенифиценции твоей.
О рекс! Будь нашим Меценатом
И ласкам туам покажи.
Энеусу ты стань-ка братом,
О оптиме! Не откажи;
Энеус принцепс – он мобильный,
Формозус, грамотный и стильный,
Увидишь сам инкоминя!
Вели акципере подарки
И с видом ласковым и жарким,
Что присланы через меня:
Ковёр вот самолёт чудесный,
Для древнего он ткан царя.
Летает он под свод небесный,
Где месяц есть и есть заря;
Но можно стол им застилать
И перед лежбищем простлать,
И таратайку закрывать.
Царевне будет он пригоден,
А больше до такого года,
Коль замуж будут отдавать.
Вот скатерть Шлёнская – заметно,
Что её в Липске добыли,
Особо тем она приметна, —
На стол как только постели
И загадай какие блюда —
Они прибудут ниоткуда,
Причём – какие в мире есть.
Пивцо, винцо, медок, горелка,
Салфетка, чашка и тарелка —
Царице мы должны поднесть.
А вот сапожки – скороходы,
Что в них ходил ещё Адам;
В старинные пошиты годы.
Не знаю, как достались нам.
Видать, достались от Пендосов,
Что в Трое дали нам по носу.
О том Эней давно допёр.
Сю вещь, родную и старину,
Подносим мы царю Латыну,
С поклоном низким, как ковёр».
Ланина-дочь и царь с царицей
Переглянулись меж собой.
Слюна закапала живицей-
Довольны щедростью такой.
Что им достались за подарки!
Чуть дело не дошло до драки;
Но вот Латын сказал послам:
«Скажите вашему Энею,
Латын с семейкою своею, —
Ей-богу, как мы рады вам!
И вся моя округа рада,
Что бог вас повернул сюда.
Мила мне ваша вся бригада,
Я не пущу вас никуда;
Хочу с Энеем повстречаться
И хлеба-соли не гнушаться, —
Кусок последний разделю.
Дочь у меня одна осталась,
Хозяйничает, вяжет малость,
Так, может, и в родство вступлю».
И сразу пригласил к застолью
Латын Энея посланцов.
Там было водочки довольно,
Икры, баранок, огурцов.
Был борщ с пампушкой, с бураками,
А в юшке потрох с галушками,
Потом каплун в соку горчичном,
Салат, похожий на столичный,
Короче, стол накрыт отлично, —
Была и с чесноком свинина,
Заморские давали вина,
Меню нет силы описать:
Слюной подавится невинный,
Тот, кому это рассказать.
Пили сливянку и перцовку,
Вишнёвку, анисову, зубровку
И ту, что терновкою зовут.
На ура! – из мортир стреляли,
Туш громко трубачи играли.
Дьячки – Виват! – им всем ревут.
Латын, обычай царский зная,
Дары Энею отрядил:
Кусок из Лубен каравая,
Корыто опомнянских слив.
Орехов киевских мешочек,
Полтавских пышечек лоточек,
Гусиных дюжин пять яиц.
Рогатого скота с Липьянки,
Сивухи вёдер пять с Будянки,
А также уйму битых птиц.
Латын сдружиться постарался
С Энеем нашим, молодцом.
Эней и зятем назывался!
Но дело красится венцом!
Эней по счастью без помех
Развёл тут шутки, игры, смех.
А о Юноне позабыл,
Его котора не любила,
За ним без устали следила,
Где, и когда, и с кем он был.
Ирися, чёртова болтунья,
Болтливее других брехух,
Олимпска мчалка, попрыгунья,
Крикливее всех щебетух,
Пришла, Юноне рассказала,
Энея как Латынь приняла,
Какой меж ними есть уклад.
Эней, мол, тестем звал Латына,
А тот Энея чтит, как сына,
У дочки же с Энеем лад.
«Ага! – Юнона закричала:
Паршивец, вот что возомнил!
Нарочно я ему спускала,
А он и сопли распустил!
Ох, проучу эту макаку,
И перцу дам ему, и маку,
Узнает, какова есть я.
Пролью Троянску кровь – латынску,
Вмешаю Турна скурвосынску,
Я наварю им киселя».
И на! Посланием к Плутону,
За подписью своей приказ,
Чтоб фурию он Тезифону
Послал к Юноне тот же час;
Чтоб не в берлине, не в дормезе,
И не в рыдване, не в портшезе,
Бежала б на перекладных:
Чтоб не было в пути препоны,
То б заплатил на три прогона,
Чтоб на Олимп явилась вмиг.
Примчалась фурия из ада,
Ехидней ведьм иных была,
Хитра и зла, – ну, то, что надо,
Чтоб всюду свару развела.
Вошла к Юноне с рёвом, треском,
Прегромким свистом, стуком резким,
Сказала о себе рапорт.
Схватили тут её гайдуки
И в терем отвели под руки,
Хоть страшная была, как чёрт.
«Ну, здравствуй, милая матрона, —
Юнона радостно кричит.
Ко мне быстрее, Тезифона! —
И целовать её бежит.-
– садись, голубка, будь, как дома!
Со псом Троянским ты знакома?
Теперь Латына он достал
И крутит там, как у Дидоны-
Влетят теперь и дочь, и бонна,
Латын же в дураки попал.
Весь знает мир, что я не злобна,
Людей губить я не люблю.
Но эта вещь богоугодна,
Коль я Энея погублю.
Ты сделай похорон с веселья,
Задай-ка шумное похмелье,
Чтобы побрали черти всех:
Амату, Турна и Латына,
Энея, гадового сына,
И это, знай, – не будет грех!»
«Я верная твоя прислуга, —
Раскрыла баба пасть свою.-
И если хочешь ты, подруга,
Троянцев я сама побью.
Амату с Турном обвенчаю
И тем Энея покараю,
Латыну в темя дурь введу.
Увидят то боги и люди,
И сватанью добра не будет,
Всех беспощадно изведу».
Вот обратилася клубочком
И фьють! – с Олимпа, как стрела,
Когда шло стадо вечерочком,
К Амате шасть – как там была!
Амата грустно перья драла,
Слезу роняла и вздыхала,
Что Турн-князёк не будет зять.
Кляла Лавинии всех близких,
Кляла и слуг, плохих и низких,
Но на рожон переть нельзя.
Яга, под пелену подкравшись,
Гадюкой в сердце заползла,
Во всех углах поизвивалась,
В Амате рай себе нашла.
Отравленное её брюхо
Набила злостью, словно пухом;
Амата как сошла с ума;
Сердито лаялась, кричала,
Себя, Латына проклинала,
Лупила всех, дерзя весьма.
Потом и Турна навестила
Пресучья, лютая яга;
Из этого князька слепила
Энею нового врага.
Турн, по военному закону
Напился с чаем самогону,
Сказать же проще – пьяный спал.
Яга тихонько подступила
И сон зловещий напустила,
О чем Турн и не помышлял.
Ему, вишь, спящему казалось,
Будто Анхизово дитя
С Лавиниею повстречалось
И приставало не шутя;
Будто с Лависей обнимался,
Будто до пазухи добрался,
Будто и перстень с пальца снял.
Лавися, мол, сперва крутилась,
А после вроде согласилась,
И будто ей Эней сказал:
«Лавися, милое созданье,
Ты видишь, как тебя люблю;
Зачем же это жениханье,
Коль я тебя навек гублю?
Рутулец Турн тебя уж сватал,
За ним, вишь, тянет и Амата,
Ты тоже в нём находишь смак.
Кого же больше ты желаешь,
Скажи, кого ты выбираешь?
Пусть я погибну, коли так!»
«Живи, Энэечек мой милый, —
Царевна сей дала ответ, —
Турн для меня всегда постылый,
Глазам моим один ты свет!
Тебя когда я не увижу,
Тот день и час я ненавижу,
Мои ты счастье и мечты,
А Турн скорее околеет,
Чем, олух, мною завладеет.
Я вся – твоя, и бог мой – ты!»
Тут Турн безвольно приподнялся,
Стоял, как старый пьедестал.
От злости, с похмела всё трясся,
И сна от яви не прознал:
«Кого? Меня? И кто? Троянец!
Беглец, голяк, наглец, засранец!
Увесть? Лавинию отнять?
Не князь я! Хуже, чем бродяга,
Неужто форы дам, бедняга,
Коли Эней Латыну зять?
Лавиня – куш не для ублюдка,
Каким представился Эней,
А ты, о сизая голубка,
Погибнешь от руки моей!
Я всех поставлю вверх ногами,
Энея одарю рогами,
Свою я удаль докажу,
Латына, гнуснейшего деда,
Прижму не хуже, чем соседа,
На кол Амату посажу».
И вмиг письмо послал Энею:
Тот в поле драться вышел чтоб,
Похвастал силою своею
И получил от Турна в лоб.
Хоть палками, хоть кулаками,
Пожертвовать ребром, боками,
А то подраться и на смерть.
Он также двинул драгомана
Во двор Латынского султана,
Чтоб в морду и тому втереть.
Ехидная яга довольна,
Что дело всё по ней пошло,
Во всех невзгодах ей привольно,
И всяко горе ей мило.
Махнула быстренько к троянцам,
Чтобы Латына постояльцев
По-своему осатанить.
Тогда троянцы все в субботу
Собрались ехать на охоту,
Чтобы Энея взвеселить.
Но «горе грешнику есть сущу, —
Так киевский студент сказал:
Благих дел вовсе не имущу!»
Кто б судьбы божии познал?
Хотел, не думал – а ночует,
Хотел бежать – да ног не чует,
Так грешными судьба мутит!
Троянцы сами то познали,
За мелочёвку пострадали, —
Читатель это сам узрит.
Вблизи троянского кочевья
Был хуторок – ну, прямо рай.
В нём было мелкое строенье,
Был пруд там, дамба и сарай.
Жила Аматина в нём нянька,