То ли Анфиса, может – Танька,
Но знамо, что была стара.
Скупая, злая воркотунья.
Наушница, без мер болтунья,
Но мзду платила со двора.
Колбас десятков три Латыну,
Лавинии к Петру – сухарь.
Амате в месяц три алтына,
Три фунта воску на алтарь.
Льняная пряжа, всё клубками,
Возок, нагруженный дровами,
И двести вяленых язей.
Латын на няньке наживался,
Зато за няньку заступался,
Коль не сказать чего хужей.
У няньки был щенок дородный,
Её он очень забавлял,
Не то, чтоб прост – своей породой
Он очень ближних удивлял.
Носил поноску, танцевал,
И госпоже лизал от скуки
Частенько ноги, пузо, руки
И даже струпья выгрызал.
Царевна часто с ним играла,
Сама царица миловала,
А царь – тот сладости давал.
В рога троянцы затрубили,
Пустили гончих по кустам.
Вокруг болото обступили, —
Досталося трудов псарям;
Как только свора пробудилась,
Залаяла, зашевелилась,
Тот мопсик, вырвавшись во двор,
На голос гончих отозвался,
Чихнул, завыл и к ним помчался,
Стремянный думал – это вор.
«Ату его! Айда!» – он крикнул,
Из своры гончих отпустил.
Тут мопс совсем к земле поникнул,
От страха дух чуть не испустил;
Но псы, принюхавшись, приспели,
Схватили мопсика – и съели,
И обсосали косточки.
Как эта весть дошла до няньки,
У той глаза стали, как склянки,
Свалились на пол и очки.
Осатанела сразу баба,
И у неё свело живот.
Сперва шептала что-то слабо,
Холодный покатился пот,
Прорвались нервные припадки,
Истерики и лихорадки,
Порвала фартук весь до дыр;
Ей нашатырь под нос совали,
На пуп в салфетке грелку клали,
Был в помощь водочный клистир.
Как только к памяти вернулась,
То сразу вопли подняла;
К ней челядь мигом вся метнулась,
Послушать, как весь мир кляла.
Потом схватила головёшку,
Помчалась на степную стёжку,
Рванула прямо на троян,
Чтоб шалаши предать пожару,
Задать Энею пылу-жару,
Побить троянских басурман.
За нею челядь покатила,
Хватая, кто что отыскал:
Кухарка – та черпак схватила,
Лакей тарелки расшвырял;
С корытом прачка воевала,
С ведром доярка наступала,
Гуменщик с цепом всюду лез;
Тут рота косарей с гребцами
Шли драться с косами, с граблями;
Никто со страху не исчез.
Но у троянского народу
За грош алтына не проси;
Кто москаля объехал сроду?
А тронешь – ноги уноси.
Толковой все бойцы закалки,
Не трусит ни камней, ни палки, И хоть кому прочистят нос;
Тут нянькину всю рать разбили,
Развеяли, распотрошили,
В конце совсем пошли вразнос.
И в несчастливое то время
И в самый раскалённый бой
Кода два вражеские племя
Дралися там промеж собой,
Прибёг гонец с письмом к Латыну,
Нерадостную корчил мину,
Ему войну Турн объявлял;
И не на пир он звал напиться,
А в поле вызывал сразиться,
В «постскриптуме» вот что писал:
«Ты, царь Латын несправедливый!
Ты слово царское сломал.
Зато ты узел миролюбивый
Навеки с Турном разорвал.
У Турна шмат тот отнимаешь,
И в рот Энею то толкаешь,
Что Турну прежде обещал.
Так становись на бой кулачный,
Боец никчёмный, неудачный,
И чтобы чёрт тебя побрал».
Так не рассердится бандюга,
Коль кто ему вдруг в рыло даст,
Не так свирепствует ворюга,
Коль не найдется, что украсть;
Как наш Латын тут рассердился,
На вестового обозлился,
Что губы в злобе искусал.
И чтобы дать ответ достойный,
И гнев умерить неспокойный,
Посол чтоб Турну всё сказал.
Как выглянул в окно по ходу,
Пришёл Латын в великий страх.
Увидел множество народу
На улицах и всех углах.
Латынцы перлись всё толпою,
Швыряли шапки над собою,
Орали громко, во весь рот:
«Война! Война против троянцев,
Мы всех Энеевых поганцев
Побьём – искореним их род!»
Старик Латын не был рубака
И воевать он не любил.
От слова «смерть» он, не вояка,
Был без души и как не жил.
Все стычки он провел в кровати,
Когда был мил еще Амате,
А уж потом, поизносясь,
Стал вовсе тихим и безмолвным,
Как всякий старый дед, покорным,
К высоким мыслям не стремясь.
Латын и сердцем, и душою
Сам не желал войны никак;
Собрался с мыслью небольшою
И, чтобы не попасть впросак,
Созвал к себе господ вельможных,
Зажиточных и осторожных,
Совет которых слушал сам;
И, выслав прочь дочь и Амату,
Завёл их возле замка в хату,
Вот что поведал господам:
«Вы что, с угару, аль с похмелья?
Аль чёрт за душу царапнул?
Аль напились дурного зелья,
Аль ум за разум завернул?
Скажите, где война взялась?
С чего идея приплелась?
Когда я тешился войной?
Не зверь я. Кровь чтоб лить людскую.
Не буду драться ни в какую,
И мне любой противен бой.
А как в войну быть безоружно,
Без войска, хлеба, без мортир?
Без денег? Помозгуйте дружно;
Кто хочет, пусть идет в сортир.
Да, кто из вас провиантмейстер,
Или кто будет кригсцальмейстер,
Кому казну доверю я?
Не очень хочете вы биться,
А просто хочете нажиться,
И будет вся беда – моя.
Коль чешутся не у одного
Спина ли, рёбра, иль бока,
Зачем просить кого чужого?
Мои два крепких кулака
Почешут рёбра вам и спину;
Ежели мало, я дубину
Готов на рёбрах сокрушить.
Готов служить я вам дубиной,
Кнутом, оглоблею предлинной,
Чтоб жар военный потушить.
Оставьте глупенькие мысли
И расходитесь по домам.
Чтоб мысли о войне прокисли
И не мешали думать вам,
Мозги свои не бередите,
А молча, на печи сидите
И думайте, что есть и пить.
Кто о войне проговорится,
Или кому война приснится,
Тех прикажу на людях бить».
Сие сказав, махнул рукою,
Ушёл из комнаты один,
С осанкой грозною такою,
Что видно. Кто тут господин.
Пристыженные же вельможи
На дураков были похожи,
Никто ни слова не посмел.
Но очень скоро оклемались
И в ратушу идти собрались,
Покуда вечер не поспел.
И долго там совет держали,
Всяк выговаривал своё,
И вслух, и громко закричали,
Что на Латына он плюёт,
Угрозы, мол, не замечает,
Войну с Энеем начинает,
Пора рекрутов набирать;
И не просить чтоб у Латына
Казённых – даже ни алтына,
А у бояр деньжат собрать.
Итак, Латынь зашевелилась,
Задумал всяк побить троянцев;
Откуда храбрость появилась
Против Энеевых скитальцев?
Вельможи царство взбунтовали,
Против царя всех наущали;
Вельможи! Горе будет вам.
Вельможи! Кто царя не слушал,
Таким обрезать нос и уши,
А требуху отдать котам.
Бояре вмиг скомпоновали
На листик манифест хвалёный,
По всем уездам разослали,
Чтоб шли войска под их знамена;
Чтоб головы все оголяли,
А оселедцы оставляли,
А ус в пол-локтя чтоб торчал;
Чтоб сала и пшена набрали,
Чтобы хлебов понапекали,
Чтоб ложку с котелком всяк брал.
Всё войско быстро расписали
По разным сотням и полкам,
Полковников поназначали,
Патенты дали сотникам.
По городам полки назвались,
По шапкам вроде различались.
Вписали войско под ранжир.
Пошили синие жупаны,
Под низ же белые кафтаны, —
Тот воин, кто надел мундир.
В полки людей распределили
И по квартирам развели,
И всех в мундиры нарядили,
К присяге срочно привели.
Верхами сотники кружили,
Хорунжие усы крутили,
Махорку нюхал есаул;
Урядники с атаманами
Вовсю кичились сапогами,
И всякий ратник губу дул.
Так вечной памяти бывало
У нас в Гетьманщине надысь,
Так просто войско ликовало,
Не зная «Стой, не шевелись»;
Так славные полки казацкие
Лубенский, Гадяцкий, Полтавские,
Все в шапках, что как мак цветут,
Как грянут, сотнями ударят,
Перед собой пики наставят,
То как метлою прометут.
Вольнонаёмные солдаты —
Из сброда всякого людей,
Как запорожцы, все чубаты,
Не победит их Асмодей.
Оно, как видишь, всё угарные,
Как говорят – нерегулярные,
Но на войну-то всякий рад,
Украсть чего-нибудь, достать,
Кого живьём, аль ободрать, —
Их сотней не сдержать гранат.
Для сильной армии своей
Кирас, мушкетов и оружья
Забили полный гамазей
Винтовок, фузей без пружин,
Булдымок, флинт и янычарок,
А вот в отдельный закаморок
Пик, копий, ратищ, гаковниц,
Тут были страшные мортиры,
Что оставляют в сажень дыры,
А пушкари валились ниц.
Держась военного обряда,
Готовили, так скажем, впредь
Немало всяческих снарядов,
Аж жутко было посмотреть.
Для пуль галушки всё сушили,
А бомб из глины налепили,
Олив солёных для картечи.
Тазы щитами припасали
И днища в бочках выбивали
И надевали всем на плечи.
Не было палашей и сабель, —
У них, вишь, Тулы не было;
Не саблей был убит и Авель,
Полено гибель принесло.
Совки сосновые строгали
И на бока их подцепляли
На витых изо льна шнурках;
Из лыка наплели туёсы
И в них хранили папиросы, —
Висели справа на плечах.
Как амуницию снарядили
И насушили сухарей,