На сало кабанов набили,
Взяли подымное с людей;
Тут все подворья расписали
И выборных поназначали,
Кто тяглый, конный, кто пешком,
Кто за себя, кто на подставу,
В какое войско, сотню, лаву,
И стал порядок в войске том.
Тут стали войско муштровать,
С мушкетом изучать приёмы,
Вперед как ногу выставлять,
Как дать сигнал для обороны.
Шагаешь левой, коль пешком,
А правой – если ты верхом,
Чтобы твой одр скакнул вперёд.
Такое ратное фиглярство
Было у них за регулярство,
И всё Энею лишь во вред.
Как посполитое рушенье
Латына в царстве началось, —
Повсюду муштра и ученье,
Всё за рекрутство принялось.
На прутьях девки разъезжали,
Парней колами муштровали,
А старики метали в цель.
А старых баб на печь сажали
И на печи их штурмовали:
Вот для баталии модель.
Латынцы дружные все люди
И воевать могли хотеть,
Не все с добра, кто от причуды,
Чтоб драться, так и рад лететь.
В горячу пору, всю неделю
Харчи сносили и постели
И отдавали всё на рать;
Одежду, сухари, соленья
Своей Отчизны для спасенья,
Что было некуда девать.
Так постаралася Амата,
К войне латынцев подвела,
И стала ей противной хата,
Она на улице жила.
С Аматой бабы все связались,
По всему городу таскались
И подбивали воевать.
Творили с Турном шуры-муры
И поклялись, хоть вон из шкуры,
Энею дочку не давать.
Коль женщины куда вмешались
И поворочать им дадут,
Когда с рассказами втолкались,
То всяких всхлипов будет тут;
Навек с порядками проститесь,
Ко всем чертям тогда катитесь,
Настоят бабы на своём!
Эх, бабы! Лучше больше б ели,
А меньше тарахтеть умели,
В раю б вы были, ё – моё!
Как Турн беснуется, лютует,
К соседям в царство шлет послов:
Мол, кто поможет, образует
Союз против анхизовых сынов?
Коли Латын, страшась немало,
Под свод запрятался подвала
И ждал, какой придет конец,
Коли Юнона бал там правит,
Всех на Энея злобно травит
Сбить свадебный с него венец.
Гудит в Латии звон кондовый
И всем призыв к войне даёт,
Чтоб всяк латынец был готовый
К войне, к которой злость ведёт.
Там крик и шум, что-то визжало,
Теснился люд, везде трещало,
Война в кровавых ризах тут;
За нею раны, смерть, увечья,
Безбожность и бесчеловечье
Хвост мантии её несут.
Была в Латии синагога,
Ей было, может, тыща лет,
Для Януса, такого бога,
Что славен странностью примет:
На голове его две твари,
Красивы были или хари-
О том Вергилий сам молчит;
В мирное время запирался,
Когда ж из храма появлялся —
Как раз война и закипит.
На звоны вся Латынь махнула
И в храм тот всей толпой неслись
И настежь двери распахнули,
Тут Янус к ним спустился вниз.
Военна буря закружила,
Латынов сердце замутила,
Азарт вздымается слегка;
«Война! Война!» – кричат, желают,
И адским пламенем пылают
Младого сердце и старика.
Латынцы войско хоть собрали,
Но нужно в войско должностных,
Которы класть на счётах знали,
Те, кто пограмотней из них.
Конечно, всякий должен знать,
Что войско нужно харчевать,
Что воин без вина – хомяк,
Без битой голенькой копейки,
Без этой каверзной злодейки,
Не можно воевать никак.
Златые были дни Астреи
И славный бал тогда народ;
Менял сажали в казначеи,
А фигляры вели учет.
К раздаче порции – аптекарь,
Картежник – этот хлебопекарь,
Гевальдиером был шинкарь;
Вожатыми – слепой, калика,
Оратором там был заика,
Шпион – церковный пономарь.
Всего сегодня не опишешь,
Что в этой Латии творилось,
Читаешь то, чего не пишешь,
Что в голове у них варилось.
К войне стремились, торопились,
Не знали, в мире что творилось,
Чудили всё наоборот:
Что строить надо, то ломали,
Что надо бросить, то скрывали,
Что класть в карман – совали в рот.
Пускай заботятся латынцы,
Готовятся против троян.
Пусть навыдумают гостинцев
Энею нашему в изъян.
Заглянем, что там Турн готовит,
Какую рать к боям построит.
Ведь Турн и сам – как в сказке дух!
Когда он пьёт – не проливает,
А когда бьёт, то попадает,
Ему людей давить, что мух!
Он явно был авторитетом,
Все рядом жившие князья
Сошлись на сходку, и при этом
Им было улизнуть нельзя;
Пошли в поход со всем народом:
С запасом. Порохом и плодом,
Чтоб Турну в битве помогать;
Энею чтоб не дать жениться,
Не дать в Латии поселиться,
К чертям энейцев всех прогнать.
Не туча солнце заступила,
Не вихрь там листьями кружит,
Не вороньё поля покрыло,
Не ветер буйный там шумит:
Войска идут по всем окружьям
И ратным лязгают оружьем,
В Ардею-город торопясь;
Столб пыли аж до неба вьётся
И кажется, что суша гнется.
Эней, Эней! Ну, где ты, князь?
Мезентий впереди Тирренский
Пред страшным воинством грядет, —
Было, полковник так Лубенский
Когда – то в Лубнах полк ведёт.
Как шведы заявились в гости
(сложили под Полтавой кости)
Полтаву – матушку спасать;
Пропали шведы – и бульвары,
Наместо вала тротуары
Теперь досталось нам топтать.
На возе с клячами плетётся
Геракла сын, Авентий – пан.
Он с челядью своёй ведётся,
Как будто он прислужник – хам.
Известной он персоны внучек,
Любитель пёсиков и сучек
И лошадей менять знаток.
Авентий был разбойник умный,
Всех тормошил, валил бездумно,
Едва не надсадив пупок.
Тут войско конное явилось,
Довольно славное было;
Был атаманом Покатиллос,
А есаул – Караспуло.
Всё греческие проходимцы,
Из Беломорья лихоимцы,
С Морея, Дельта, Кефалос.
С собою воинство набрало
Оливы, мыла, но не сала,
И капама, кебаб, калос.
Цекул, Вулкана сын внебрачный
Оружно в Латию припёр.
Так Дорошенко с Сагайдачным
Из Сечи на султана шёл.
Один с бунчуком перед ратью,
Другой же сзади пьяну братию
Донскою плёткой подгонял.
Рядами ехали искусно,
Из трубок дым клубился вкусно,
А кто на лошади дремал.
За ними плёлся забияка,
Нептуна сын, Мезал – барон;
В бою он злее был собаки,
Башкой как бык бодался он.
Боец, несдержанный задира, —
Была в нём яростная сила,
Не победить его никак;
Он если в патлы чьи вопьётся,
Тот просто так не отобьётся;
Таким ляхам был Железняк.
Другим путём, с другого боку,
Агамемнона сын Галёс
Летит, чтобы успеть до сроку,
Будто к воде горячий пёс;
Ведёт орду – народу много, —
Рутульцу, значит, на подмогу;
Народ различных языков:
Были аврунцы, сидицяны,
Калесцы и ситикуляны, —
И всяких разных казаков.
За ними топает особо
Тезея сын, сам Ипполит, —
Надуто гордая особа,
С огромным воинством пылит.
Он парень был дородный, полный
И заводной, неугомонный,
Что даже мачеху подбил.
Никто не знал от него спуску,
Богинь держал он на закуску,
Брал часто там, где не просил.
Нельзя, ей – право, перечислить,
Что за народы тут сошлись,
И на бумаге не размыслить,
Зачем, откуда приплелись.
Вергилий жил ещё в то время,
Но начесал изрядно темя,
Пока подробно описал:
Были рутульцы и сиканцы,
Аргавцы, лабики, сакранцы,
Да ещё те, что бес их знал.
Ещё наездница скакала
И войско доброе вела,
Собою всех людей пугала
И всё как помелом мела.
Та дева звалась царь Камила,
До пупа баба, там – кобыла,
Кобылью всю имела стать:
Копыта были, хвост с прикладом,
Хвостом махала, била задом,
Могла и говорить, и ржать.
Коли слыхал кто о Полкане, —
Она была его сестра;
Бродили больше по Кубани,
А род их был из-за Днестра.
Камилла хуже амазонки:
Рвала руками посторонки
И резвою на бег была;
Через ущелия скакала,
Из лука метко в цель стреляла,
Немало крови пролила.
Такая, видишь, рать явилась,
Чтобы разбить Энея в пух;
И уж Юнона где озлилась,
Там затаи покрепче дух.
Жаль невезучего Энея, —
Коли его на мель скорее
Зевес допустит посадить,
Аль увильнёт он от напасти?
Увидим то мы в пятой части,
Ежели удастся смастерить.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
Беда не по деревьям ходит,
И кто её не испытал?
Беда беду, бывает, родит,
Беда для нас – судьбы устав!
Эней в беде, как птичка в клетке,
Запутался, как рыба в сетке;
Терялся в мыслях молодец.
Весь мир, казалось, сговорился,
Весь мир его травить пустился,
Чтоб разорить его вконец.
Эней заметил эту тучу,
Что на него война несла.
Казалась гибель неминучей
И бед, казалось, несть числа.
Волна волну как догоняла,
Так мысль мыслю вышибала;
К Олимпским руки простирал;
И хоть надеждой укреплялся,
Но всяких перемен боялся
И дух его изнемогал.
Ни ночь его не утешала,
Когда он думал о войне,
Спала ватага, ярость спала,
Бродил вдоль моря до утра.
Коль с горя сильно изнемогся,
Спать прямо на песке улёгся,
Но спать мыслишка не дала.
Скажите – вам покойно спится,
Когда судьба на вас ярится
И если к вам фортуна зла?