И вынул субпродукт с кишками,
Их разложил затем рядами,
И умно на кишки взирал;
Энею после божью волю
И добрую троянцам долю,
По звездам будто бы, вещал.
Пока с быками тут возились,
Не в лад бубнили псалмы дьяки,
Бараны с овцами крутились,
Ревели на дворе быки;
Сивилла откуда-то взялася,
Запенилася и тряслася,
И крик ужасный подняла:
«К чертям вы побыстрее сгиньте,
Меня с Энеем тут покиньте,
Не ждите, чтобы в лоб дала».
«А ты, – промолвила Энею, —
Веселый, смелый молодец,
Простись с ватагою своею,
Пошли-ка в ад – там твой отец
Уже давно нас ожидает
И, может, без тебя скучает. —
А ну, пора и нам шагать.
Закинь за плечи с хлебом торбу,
Пускай стучит себе по горбу,
Чем нам голодным помирать.
Нельзя в дороге без припаса, —
Откинешь с голодухи хвост.
Краюшка хлеба, пусть без мяса
В нелегкий час всегда спасет.
Я в ад тропинку протоптала,
И там не раз, не два бывала,
Я знаю тамошний народ;
Тропинки все, все уголочки,
И все нечистых заморочки
Уже не первый знаю год».
Эней в тот путь, как смог, собрался,
Покрепче сапоги обул,
Подтыкался и подвязался,
Ремень потуже затянул;
Взял в руки крепкую дубину,
Чтоб зверя гнать или скотину,
А коль придется – и собак.
И вот пошли – рука об руку,
На радость, может быть – на муку,
В мир неизведанный чертяк.
Теперь я думаю – гадаю,
Быть может, дальше не писать,
Я ада, скажем так, не знаю,
И нет охоты людям врать;
Хотя, читатель, подождите,
И успокойтесь, не шумите,
Спрошу – ка лучше пожилых,
Спрошу про адские порядки:
Пусть мне расскажут по порядку,
От дедов знают что своих.
Теперь в аду иначе стало,
Не так, как в старину бывало,
И как Вергилий написал;
Я, может быть, чего прибавлю,
Переменю, а что – оставлю,
Писну – от старых как слыхал.
Эней с Сивиллою старался,
В ад чтобы побыстрей прийти,
И очень странно улыбался:
Ну, как ту дверцу в ад найти?
Но вот нашли крутую гору,
А в той горе – большую нору,
Нашли – и прыгнули туда.
Вошли под землю с темнотою,
Эней ощупывал рукою,
Чтобы не вмазаться куда.
Вела тропа та прямо в пекло, Вонючей, грязною была,
На ней и днем-то было мерзко,
По стенам сажа там плыла;
Жила с сестрою тут Дремота,
Сестра ее звалась Зевота, —
Энею отдали поклон,
Бродяге нашему Энею
С его хромою попадьею —
А после увели их вон.
А после Смерть по артикулу
Им воздала косою честь;
И, стоя перед караулом,
Какой у ней по чину есть:
Чума, война, грабеж и холод,
Короста, оспа, парши, голод;
За этими стояли в ряд:
Холера, язвы и поносы,
От мух зловонные расчесы,
Чтоб люд быстрей со свету свесть.
Еще не все тут завершилось,
Еще брела ватага лих:
За смертью следом появился
Сонм жён, свекрух и мачех злых.
Шли отчимы, тести – сватья,
Зятья и шурины – мотяги,
Золовки злые и братья,
Невестки, свахи- приживалки,
Те, что грызутся, как бродяги, —
Всех перечислить тут нельзя.
Еще там нищие стояли,
Они бумажный жрали сор,
В руках чернильницы держали,
Народ не видели в упор.
Это – чиновники лихие,
Начальники – клопы людские
И ненасытны писари,
Исправники дубоголовые,
Крючки позорно бестолковые,
Поверенные, секретари.
За ними шли зануды вроде,
Что не любили белый свет,
Смиренны были по природе,
Скучнее их на свете нет;
Умильно богу все молились,
В неделю раза три постились,
И вслух не хаяли людей,
Но в чётках мир пересуждали,
А днем открыто не гуляли,
Но ждали по ночам гостей.
Напротив этих окаянных
Толпа стояла волокит,
Шалав, профур, б… дей и пьяниц,
Тут сводник, рядом с ним – бандит,
С остриженными головами,
С подрезанными подолами, —
А те побриты наголо.
И барышенек фильтиперсных,
Лакеев, знамых и безвестных,
Немало в той гурьбе было.
Намазанные молодухи,
Что окрутили стариков,
И рады, словно с улиц шлюхи,
Потешить молодых быков;
А рядом молодцы стояли,
Что бестолковым помогали
Для них семейку расплодить;
А дети общие кричали,
Своих мамулек проклинали,
Не давших им на свете жить.
Эней хоть очень удивлялся
Такой различной новизне,
Но так со страху всё же трясся,
Как без седла – да на коне.
Издалека еще заметив,
Таких уродов на том свете,
Кругом, куда ни поглядишь,
Дрожал, к Сивилле прислоняясь,
И нюнил, ей в подол сморкаясь,
На мокрую похож был мышь.
Сивилла дальше в путь тащила —
И не брыкался бы да шел,
И эдак резво поспешила,
Эней не чувствовал подошв,
Бежал, качаясь, за ягою;
И вот узрели пред собою
Через речушку перевоз.
Та речка Стиксом называлась,
Здесь кучка грешных душ собралась,
Чтоб кто их, бедных, перевез.
Вот перевозчик появился,
Цыганской смуглой масти был,
На солнце весь он закоптился,
Глаза под веки закатил;
Они в глазницах позапали,
Жирком совсем позаплывали,
А голова вся в колтунах;
Из губ его слюна катилась,
Попоной борода слепилась, —
Он нагонял на души страх.
Рубашка скреплена узлами,
Едва держалась на плечах,
Подвязана была шнурками,
Дырявая, был виден пах,
И жир толстенный, в целый палец, —
На ней лоснился грязный смалец.
Обут он, видно, в лапти был.
Из дыр онучи волочились,
Совсем, хоть выжми, промочились,
А про штаны он, знать, забыл.
За пояс лыко отвечало,
На нем висела калита,
Табак и трубка и кресало,
Лежали губка, кремень там.
Хароном лодочника звали
И даже очень восхваляли,
Весьма полезным был божок:
Туда – сюда по Стиксу шлялся,
Едва отчалив, возвращался,
Челнок был легким, как пушок.
На ярмарке как слобожанин,
Или на красном на углу,
Где к рыбе тянутся миряне, —
На этом было так торгу.
Звучали вопли над рекою,
И все толпились над водою:
Толкались, пёрли, а тот лез;
Все маялись, перемещались,
Кричали, спорили и рвались,
И всяк хотел, его чтоб вёз.
Харона, плача, умоляли
К нему ручонки простирали,
Чтоб взял с собою на каяк.
Харон был к плачу безразличен,
А к мольбам стал давно привычен, —
Мольбой не упросить никак.
Он знай себе веслом махает,
Им в морду тычет хоть кому.
От лодки всякого толкает,
И по разбору своему
Немногих в лодочку сажает,
А лодку с берега пихает,
Да на другой привозит брег:
Кого не взял, тот пусть заткнётся, —
Сидеть несчастному придется
Гляди, и целый, может, век.
Эней, когда в толпу пробрался,
Чтобы проникнуть на паром,
Тут с Полинуром повстречался,
Что штурманом служил при нем.
Вот Полинур при нем заплакал,
Слезами на одёжку капал, —
Мол, через реку не везут.
Яга их быстро разлучила,
Отцом Энея поманила,
Чтоб долго не болтался тут.
Попёрлась к берегу поближе.
Пришли на самый перевоз,
Где тот замызганный дедище
От грешных душ воротит нос.
Орал, как будто оглашенный,
И хаял весь народ крещённый,
Как было в кабаках у нас;
Досталось душам тем немало:
Харон вопил во все хлебало:
Явились, знать, в недобрый час.
Вот как Харон гостей приветил:
Стеклянным взглядом одарил
Да рыком на привет ответил,
Запенился и завопил:
«Откель такие голодранцы?
Подобные другим засранцам,
Какого чёрта вы пришли?
Вас надо гнать взашей отсюда,
Травить собаками, покуда
Вы места б лучше не нашли.
Вон, прочь, шагайте лучше к чёрту,
Сейчас вам подзатыльник дам.
Побью всю ряху, зубы, морду,
Что дьявол не узнает сам;
Вишь, как рванина расхрабрилась,
Сюда живьём, гляди, явилась,
Ишь, вшивые, чего хотят!
Не очень я вас тут привечу,
С живыми мне тут делать неча:
Вон, в тине мертвые стоят!
Сивилла видит – не фигня,
Вона как сердится Харон!
Эней же вовсе размазня…
Яга отвесила поклон:
«А ну-ка, к нам ты присмотрись, —
Сказала: – зря ты не гневись,
Не сами мы пришли сюды;
Меня неужто не узнаешь,
Что так кричишь, собакой лаешь —
Да не накличь себе беды!
Взгляни – ка, что это такое!
Утихомирься, не бурчи,
Деревце это золотое, —
Теперь же, коли так, молчи!»
Потом подробно рассказала,
Кого до Стикса провожала,
К кому и как, почто, зачем…
Харон немедля встрепенулся,
Посреди речки развернулся,
И к ним челном причалил тем.
Эней с Сивиллою худою