Одетые в кисейный ворох,
И так грешны, что просто страх.
Они осуждены все были,
Хоть умерли и не теперь,
Но без суда тех не судили,
Кто в адскую приплелся дверь.
Недавние – в другом загоне,
Словно жеребчики и кони —
Не знали, попадут куда.
Эней, на первых поглядевший,
От их страданий одуревший,
Пошел в другие ворота.
Эней, войдя в эту кошару,
Увидел там немало душ,
Вмешавшихся в таку отару,
Словно к овечкам черный уж,
Тут души всякие блуждали,
Всё думали и всё гадали,
Куда их за грехи вопрут.
То ль в рай их пустят веселиться,
А может – на кострах смолиться
И за грехи им нос утрут.
Не надо было им болтать
Про всякие свои дела,
А стоило помозговать-
Что за душа, да где жила;
Богатый тут на смерть сердился,
Что с деньгами не разлучился,
Кому и сколько надо дать;
Скупой же тосковал, крушился,
Что он на свете не нажился
И не насытился гулять.
Сутяга толковал указы,
И что такое наш Сенат,
И восхвалял свои проказы,
Ему всяк плут – и друг, и брат.
Ученый физику толмачил,
Вещал про всяческих монад,
Судил, откуда тьма и свет?
А ловелас кричал, смеялся,
Твердил и страстно удивлялся
Тому, как рвал девичий цвет.
Судья всем признавался смело,
Как за изысканный мундир
Перекроил такое дело,
Что, может, привело б в Сибирь;
Но смерть избавила косою, —
Палач небрежною рукою
Головку с телом разлучил.
Да врач ходил вокруг с ланцетом,
Слабительным и спермацетом, —
Хвалился, как людей губил.
И сластолюбцы здесь гуляли,
Всё горлопаны да смутьяны,
И ноготки полировали,
Тупые будто павианы;
И глазки томно подымали,
По свету нашему вздыхали, —
Что рано забрала их смерть;
Что славы большей не добыли,
Враньем не каждого добили,
Нос чтобы ближним утереть.
Моты, картежники, пьянюги
И весь проворный честный род:
Лакеи, конюхи и слуги,
Все повара и скороход
За руки взявшись, проходили
И все о сплетнях говорили:
Что делали и жили как,
Да как господ своих дурили,
По кабакам гурьбой ходили
И деньги крали, просто так.
Там проходимочки грустили,
Что некому здесь подморгнуть,
За ними уж не волочились,
И тут их оборвался путь;
Гадалки, вишь, не ворожили
И просто глупых не дурили,
Которым девок в радость бить;
Зубами больше не скрипели,
Чтоб служки перед ними млели
И торопились угодить.
Эней узрел свою Дидону, —
Она была как головня.
Тут он по нашему закону
Шапчонку перед нею снял:
«Здорово! Глянь – ты где взялася?
И ты, бедняга, приплелася
Из Карфагена аж сюда!
Какого беса испеклася?
Али на свете нажилась?
Нет ни черта в тебе стыда!
Такая вкусная, живая,
Сама сгорела по себе…
И пышная, и молодая,
Кто глянет – тянется к тебе…
Теперь с тобой что за утеха?
Никто не станет ради смеха,
Навек пропала, что сказать!
Тому я вовсе не виною,
Что так разъехался с тобою, —
Мне было велено бежать!
Теперь мы, ежли хошь, сойдемся
И будем так, как прежде, жить.
Любовью как допрежь займемся,
Водой нас будет не разлить;
Иди – тебя я не ревную,
Прижму к сердечку, поцелую…»
Ему Дидона наотрез
Сказала: «К черту убирайся,
Ко мне, стервец, не прикасайся,
И больше с ласками не лезь».
Сказала и навек пропала.
Эней не знал, как поступить.
Если б яга не закричала,
Чтоб закруглялся говорить,
То, может быть, там бы остался,
И, видно, той поры дождался,
Чтоб кто-то ребра посчитал
Чтоб больше к вдовам не лепился,
Над мертвыми бы не глумился,
Да и к живым не приставал.
Эней с Сивиллою подался
Во внеземную дальше глушь;
Вдруг по дороге повстречался
С оравою знакомых душ.
Тут все с Энеем обнимались,
Обрадовано целовались,
Князька приметив своего.
И всякий тешился, смеялся,
Эней ко всем к ним приближался,
Нашел средь них он вот кого:
Терёху, Федьку, Шелифона,
Семена, Хрена и Хорька,
Лазуту, Лешку и Силёну,
Пахома, Оську и Гудка,
Стебала, Митьку и Отряса,
Свирида, Лазаря, Тараса;
Денис тут был, Остап, Евсей, —
Троянцы те, что утопились,
Когда на лодках волочились;
Еще был Вернидуб Мойсей.
Сивилле это не по нраву,
Что застоялся тут Эней,
Хоть встреча и была на славу,
Да топать дальше им скорей.
На парня громко закричала,
Залаяла и затрещала, —
Не мог противиться он ей.
Троянцы тоже все вздохнули
И прочь, как стая птиц порхнули;
За бабой пошагал Эней.
Прошли, если сказать вам прямо,
Наверно, где-то вёрст пяток,
Когда увидели у дамбы
Плутона царский дом, лесок.
Сивилла пальцем показала,
Энею тихо прошептала:
«Здесь проживает бог Плутон.
Он с Прозерпиною своею
Просматривает всю аллею, —
К нему мы двинем на поклон».
К воротам вышли на опушке,
Во двор направились шагать.
Тут баба из двора лягушкой
Заквакав, стала окликать.
Она без всякого подвоха
И честно, без обиняков
Встречала грешников неплохо, —
Драла плетьми аки быков;
Кусала, грызла, бичевала,
Крошила, парила, щипала,
Топтала, резала, пекла,
Порола, корчила, пилила,
Рвала, вертела и мочила
И кровь из гнойных ран пила.
Эней, бедняжка, испугался,
Как мел со страху побелел
И у яги узнать пытался,
Кто их так истязать велел?
Она ему все рассказала-
Все то, что и сама чуть знала,
Что есть в аду судья Эак,
Хоть к смерти он не осуждает,
А мучить все ж повелевает,
Как повелит – их мучат так.
Ворота сами растворились —
Никто не смел их удержать,
Энея с бабой пропустили,
Чтоб Прозерпине честь воздать;
И поднести им на подносе
Златую ветку, прямо к носу,
Что гриб осенний для ежа.
Но к ней Энея не пустили,
Прогнали и едва не били, —
Мол, захирела госпожа.
Поперлись далее в покои
Сего подземного царя,
Там благолепие такое,
Что пыли отыскать нельзя;
Литы морским прибоем стены,
А стены сплошь из водной пены,
Финифть там, олово, свинец.
Сверкали медь и позолота,
Все мастеров больших работа, —
Да, вправду царским был дворец.
Эней с ягою рассмотрели
Все чудеса, что были там;
Разинув рты, они глазели, —
Своим не верили глазам.
Промеж собой переморгнулись
И, удивившись, улыбнулись,
Эней то чмокал, то свистал.
Эх, вот где души ликовали,
Что праведно в миру живали, —
Эней их тоже навещал.
Сидели души, склавши руки,
У них был праздник круглый год;
Курили трубочки со скуки, —
Пил водку праведный народ.
И не сивуху третьепробную,
А чистую и перегонную,
Настоянную для христиан,
Отборнейшего алкоголя,
Чтоб в головах не вызвать боли-
В ней был и перец, и шафран.
В палатах только сласти ели,
Да кулебяки, расстегаи.
Бродяги никогда не смели
О них мечтать, и мы не знаем,
Что за заморские приправы
Им подавали для забавы,
Но было мясо каждый день,
И ели все, кому не лень,
Яичницу с немецким салом, —
Короче, было блюд немало.
Большое было тут раздолье
Тому, кто праведно живет,
И не видать совсем застолья,
Коль кто жизнь грешную ведет.
Кому к чему была охота,
Те брюха тешили до пота,
Царил в палатах кавардак;
Лежи, спи, ешь, пей, веселися,
Кричи, молчи, вопи, крутися,
Рубись – тогда дадут тесак.
Не гневались, не величались,
Никто не рвался мудровать,
Не дай бог, чтобы попытались
Друг другу спьяну в морду дать.
Не злились даже, не гневились,
В гостях любезным всякий был;
И гласно каждый строил куры,
Нимало не боясь за шкуру, —
Все были на один копыл.
Ни холодно было, ни душно,
А вроде так, как в армяках,
Не весело, но и не скучно,
Гармонь у всякого в руках;
Когда кому чего хотелось,
То сразу на столе вертелось,
Вот жили добрые тут как.
Эней, узревши, удивлялся
И у яги узнать пытался,
Все ль праведные, или как?
«Они не все были чиновны, —
Сивилла молвила, – тот врет,
Что сундуки их были полны
И яствами набит живот.
Они не те, что при мундирах,
Да в бархате, да в галунах;
Не те, кто с папками в руках,
Не драчуны и не задиры.
Без роду – племени бродяги,
Их причисляли к дуракам.
Слепорожденные бедняги, —
Таких шпынять – и стыд, и срам.
Они валялись под забором,
Ютились все по чердакам,
Им бога ради подавали,
Давая волю кулакам,
Кого собаками травили
И чем ни попадя, лупили.
Беспомощные были вдовы,