У первого поворота под большой разлапистой елью Энн увидела мисс Лаванду. На ней было теплое платье насыщенного красного цвета, плечи и голову покрывала серебристо-серая шелковая шаль.
– Вы похожи на королеву фей елового леса! – весело воскликнула Энн.
– Я так и думала, Энн, что ты сегодня придешь, – сказала мисс Лаванда, бросаясь ей навстречу. – И я вдвойне этому рада, потому что сегодня со мной нет Шарлотты. У нее заболела мать, и эту ночь она проведет дома. Если б не ты, мне было бы очень одиноко… Мечты и эхо не могут полностью заменить человеческое общение. Ох, Энн, какая же ты красавица, – добавила она неожиданно, глядя на высокую, стройную девушку с порозовевшими от прогулки щеками. – Красивая и юная! Семнадцать лет – чудесный возраст, правда? Я тебе завидую, – искренне призналась она.
– В душе вам не больше семнадцати, – улыбнулась Энн.
– Нет, – я старая… Или женщина средних лет, что еще хуже, – сказала со вздохом мисс Лаванда. – Иногда мне удается вообразить, что это не так, но, по большей части, я осознаю свой возраст. И никак не могу примириться с этим, как удается большинству женщин. С первым седым волосом все во мне взбунтовалось и не проходит до сих пор. И прошу, Энн, не делай вид, что пытаешься меня понять. Девушке в семнадцать лет это знание недоступно. Сейчас я воображу, что мне семнадцать, в твоем обществе это удастся. Ты всегда приносишь с собой юность, этот чудесный дар. Мы проведем прекрасный вечер. Сначала устроим чаепитие. Что ты хочешь к чаю? Будет все, что пожелаешь. Придумай что-то вкусное, пусть и не очень полезное.
В этот вечер в каменном домике было шумно и весело. Приготовление к пиршеству и само пиршество сопровождались таким смехом и озорством, что сомнений не оставалось: мисс Лаванда и Энн ведут себя не так, как подобает сорокапятилетней старой деве и рассудительной школьной учительнице. Уставшие, они расположились на ковре перед камином в гостиной, освещенной лишь мягким светом горящих дров и наполненной дивным ароматом, идущим от розовых лепестков в вазе на каминной полке. Поднявшийся ветер стонал и завывал за окном, а снег настойчиво и глухо постукивал в стекло, словно сотни духов бури искали приюта.
– Как я рада, что ты со мной, Энн, – сказала мисс Лаванда, покусывая конфету. – Без тебя мне было бы одиноко… Очень одиноко… Почти невыносимо. Мечты и фантазии хороши днем, при солнечном свете, но когда за окном мрак и метель, они не приносят утешения. В такие минуты хочется человеческого тепла. Тебе эти чувства не известны… В семнадцать лет такого еще не знаешь. В семнадцать можно довольствоваться мечтами, потому что знаешь – все настоящее впереди. Когда мне было семнадцать, я и представить не могла, что в сорок пять окажусь седой старой девой, чья жизнь будет заполнена одними фантазиями.
– Вы не старая дева, – сказала с улыбкой Энн, глядя в печальные карие глаза мисс Лаванды. – Старыми девами рождаются, а не становятся.
– Одни старыми девами рождаются, другие достигают этого положения, а третьим – оно как снег на голову, – с иронией произнесла мисс Лаванда.
– Тогда вы из тех, кто этого достиг, – рассмеялась Энн, – и сделали это так элегантно, что, если б все старые девы были похожи на вас, это вошло бы в моду.
– Я всегда стараюсь делать вещи так хорошо, насколько это возможно, – задумчиво произнесла мисс Лаванда, – и если уж мне суждена роль старой девы, я намерена сыграть ее на совесть. Люди считают меня странной, потому что я отказываюсь носить традиционную маску старой девы. Скажи, Энн, ты что-нибудь слышала о нас со Стивеном Ирвингом?
– Да, – сказала откровенно Энн. – Я слышала, что вы с ним были помолвлены.
– Были… двадцать пять лет назад… С тех пор много воды утекло. Той весной мы должны были пожениться. У меня и свадебное платье было готово, хотя об этом никто не знал – ни мама, ни Стивен. Можно сказать, что мы с ним были помолвлены чуть ли не с рождения. Маленьким мальчиком мать приводила его к нам в гости, а когда ему исполнилось девять, а мне – шесть, он объявил на прогулке в саду, что хорошо все обдумал и решил на мне жениться, когда вырастет. Помнится, я ответила «спасибо», а после его ухода сказала серьезно матери, что у меня камень с души свалился – теперь я точно не останусь старой девой. Как тогда смеялась мама!
– И что же случилось? – спросила Энн, затаив дыхание.
– Произошла глупая размолвка из-за какого-то пустяка, настолько заурядная, что, поверь, я не помню, с чего все началось. Трудно сказать, кто был больше виноват. Начал Стивен, но, думаю, причиной послужило мое безрассудство. У меня были поклонники, а я была тщеславна и кокетлива. Мне нравилось его дразнить, хотя я знала, насколько он чувствительный и вспыльчивый. Словом, мы разругались в пух и прах. Я была уверена, что все обойдется, и так оно и было бы, если б Стивен немного повременил. Но он слишком быстро вернулся. Энн, дорогая, мне стыдно об этом говорить… – тут мисс Лаванда понизила голос, словно собиралась признаться в чем-то страшном, вроде склонности к убийству, – но я ужасно обидчивый человек. Не улыбайся… Это правда. Я такая, а Стивен пришел слишком рано, когда моя злость еще не прошла. Я не хотела его слушать и не хотела прощать, и тогда он ушел навсегда. Гордость не позволила ему вернуться снова. И тогда я стала злиться, что он не идет. Я могла бы его позвать, но мне это казалось унизительным. У меня тоже гордости было хоть отбавляй. А гордость плюс обидчивость – ужасное сочетание. Но больше я никого не смогла полюбить, да и не хотела. Я знала, что скорее предпочту тысячу лет провести в одиночестве, чем выйду за кого-то другого – не Стивена Ирвинга. Сейчас все это кажется сном. С каким сочувствием ты смотришь на меня, Энн… Так могут смотреть только семнадцатилетние. Не надо так сильно меня жалеть. Несмотря на разбитое сердце, я вполне счастливый, довольный жизнью человек. Да, сердце мое было разбито, когда я поняла, что Стивен не вернется. Но в жизни разбитое сердце совсем не такая ужасная вещь, как в романах. Это похоже на зубную боль – прости за такое неромантическое сравнение. Приступы боли случаются, и тогда ты не спишь долгие ночи напролет, однако в перерывах можно получать удовольствие от жизни, фантазий, эха и конфет, как будто ничего и не было. Я вижу в твоем взгляде разочарование. Теперь тебе кажется, что я совсем не такая интересная особа, какой представлялась всего пять минут назад. Тогда ты видела во мне жертву трагических обстоятельств, скрывающую свою боль под маской веселости. Самое плохое… или самое хорошее в жизни то, что она не позволит тебе страдать вечно. Она будет изо всех сил стараться сделать тебя спокойной, смирившейся с ситуацией и даже довольной и добивается своего, несмотря на всю твою решимость оставаться несчастной и романтичной героиней. Какие вкусные конфеты! Я непозволительно много их съела и не собираюсь останавливаться.
Немного помолчав, мисс Лаванда заговорила снова:
– Когда в первый день нашего знакомства ты, Энн, упомянула о сыне Стивена, я пережила сильнейшее потрясение. С тех пор у меня не хватало решимости заговорить о нем. Но я хочу все о нем знать. Что это за мальчик?
– Это самый милый и нежный ребенок на свете… И он тоже любит фантазировать, совсем как мы с вами.
– Хотелось бы на него взглянуть, – тихо, словно самой себе, произнесла мисс Лаванда. – Интересно, похож ли он на придуманного мной мальчика, который живет здесь… Мальчика, рожденного в мечтах…
– Если хотите увидеть Пола, я могу как-нибудь прийти с ним, – сказала Энн.
– Да, очень хочу… но не слишком скоро. Мне нужно привыкнуть к этой мысли. Как бы не было в этой встрече больше боли, чем радости. Вдруг он копия Стивена… Или, наоборот, совсем на него не похож. Пожалуйста, приводи Пола где-нибудь через месяц.
И вот месяц спустя Энн и Пол шагали через лес к маленькому каменному дому и на подходе встретили мисс Лаванду. Их появление было для нее неожиданностью, и она страшно побледнела.
– Так, значит, это сын Стивена, – тихо сказала она и, взяв за руку красивого и веселого мальчика в нарядной меховой шубке и шапочке, пристально вглядывалась в его лицо. – Он… очень похож на отца.
– Все говорят, что мы с отцом как две капли воды, – непринужденно сообщил Пол.
Следившая за этой сценой Энн облегченно вздохнула. Она видела, что мисс Лаванда и Пол понравились друг другу. Значит, в их общении не будет скованности или напряжения. Несмотря на всю свою мечтательность и романтичность, мисс Лаванда была разумным человеком и, испытав поначалу волнение, сумела взять себя в руки и общалась с Полом так же весело и непринужденно, как если бы у нее в гостях был любой другой ребенок. Они прекрасно провели время, а за ужином устроили настоящий пир с таким обилием вкусностей, что миссис Ирвинг, увидев такое, всплеснула бы руками от ужаса и решила, что желудок внука погублен навсегда.
– Приходи еще, дорогой, – сказала мисс Лаванда, пожимая ему руку на прощание.
– Если хотите, можете меня поцеловать, – предложил серьезно Пол.
Мисс Лаванда склонилась к нему и поцеловала.
– А как ты догадался, что мне этого хочется? – шепнула она.
– У вас был такой же взгляд, как у мамы, когда она хотела меня поцеловать. Вообще я не люблю, чтобы меня целовали. Мальчики этого не любят. Ну, вы знаете. Но мне было приятно. И я, конечно, приду к вам снова. Если не возражаете, я хотел бы стать вашим близким другом.
– Я… я не возражаю, – сказала мисс Лаванда и, повернувшись, быстро ушла в дом, но уже через минуту весело махала им на прощание рукой из окна и улыбалась.
– Мне понравилась мисс Лаванда, – объявил Пол, когда они шли по буковому лесу. – Мне нравится, как она на меня смотрит, и ее каменный домик нравится, и Шарлотта Четвертая тоже. Вот бы бабушке такую служанку вместо Мэри Джо. Уверен, что Шарлотта, если б я поделился с ней своими фантазиями, никогда не сказала бы, что у меня «в башке завелись тараканы». А какой замечательный был ужин, правда, учительница? Бабушка говорит, что мальчику нельзя быть привередливым и разборчивым в еде, но иногда с собой трудно справиться. Вы ведь понимаете. Мне кажется, мисс Лаванда не заставит ребенка есть на завтрак овсянку, если его воротит от каши. Она накормит его тем, что ему нравится. Конечно… – Пола нельзя было назвать неразумным… – это может не пойти впрок. Но разнообразие – это так приятно. Вы ведь понимаете?