– Дружить по-прежнему! Мне мало одной вашей дружбы, Энни. Мне нужна ваша любовь, а вы говорите, что я никогда не смогу ее добиться!
– Мне очень жаль. Простите меня, Гильберт, – только и смогла сказать Энни. И куда подевалось все ее красноречие? Сколько раз в мечтах подбирала она те деликатные и высокие слова, которые скажет отвергнутым поклонникам, отказывая им окончательно и бесповоротно!
Гильберт легко отстранил ее руку.
– Мне не за что прощать вас. Иногда я думал, что не безразличен вам. Но, как видно, я сам себя обманывал. В том-то и дело. Прощайте, Энни!
Энни ушла к себе в комнату, села у окна, за которым шумели сосны, и горько зарыдала. Ей казалось, что она потеряла нечто бесценное, – дружбу Гильберта Блифа. Ну почему она должна ее потерять, почему? Как жаль, что все так обернулось…
– Что случилось, дорогая? – встревоженно спросила Фил, словно материализуясь из лунного света.
Энни не отвечала. В тот момент ей хотелось, чтобы Фил была на расстоянии примерно тысячи миль от Пэтти-Плейс.
– Небось, отказали своему Гильберту Блифу! Ну и идиотка же вы, Энни Ширли!
– Разве это идиотизм – отказываться выйти замуж за человека, которого не любишь? – холодно сказала Энни, выходя из своей депрессии.
– Да откуда вам знать, что такое любовь? Одно дело то, что вы там себе вообразили, и совсем другое – настоящая, земная любовь! Ну вот, первый раз в жизни сказала что-то стоящее! И как только мне это удалось?
– Фил, – взмолилась Энни, – оставьте меня, пожалуйста, ненадолго! Мой мир разлетелся на кусочки, и мне надо собрать его заново.
– Только Гильберта в нем не будет, не так ли? – усмехнулась Фил, закрывая за собой дверь.
Мир без Гильберта! Энни несколько раз повторила эти жестокие слова. Но это же будет пустыня! И во всем этом он сам виноват! Не он ли разрушил их прекрасную, добрую, как старое вино, дружбу? Она должна научиться жить без него!
Глава 21. Розы минувших дней
Энни провела чудесные две недели в Болинброке; однако, при воспоминании о Гильберте, к ней возвращались сердечная боль и неудовлетворенность. Впрочем, не так уж много у нее осталось времени, чтобы предаваться ностальгии. Маунт Холл – усадьба, в которой жили Гордоны – была весьма оживленным местом; в ней денно и нощно тусовались многочисленные друзья и подруги Фил. Она попала в нескончаемую круговерть визитов, танцев, пикников, катаний на лодках. Всем этим, с талантом полководца, заправляла Фил; Алек с Алонсо неотступно следовали за «хозяйкой их сердец»; казалось, у Фил не одна, а целых две тени. Энни даже усомнилась, что эти молодые люди способны еще на что-нибудь, помимо танцев. Они оба были очень милые и симпатичные, эти двое молодых мужчин, но Энни не особенно волновал вопрос, кто из них «выиграет скачки».
Кого он действительно волновал ничуть не меньше, чем раньше, так это Фил.
– Я так надеюсь, что вы, Энни, поможете мне сделать, наконец, правильный выбор! Подскажите, за кого из них выйти замуж, дорогая! – настаивала Фил.
– Принятие подобных решений нельзя доверять другим. Решайте сами, Фил! Вы же считаете себя достаточно сведущей в этих вопросах, чтобы советовать нам, за кого выходить замуж! – отвечала Энни довольно язвительно.
– Ну, это же совсем разные вещи! – искренне удивлялась Фил.
Но самое приятное воспоминание от пребывания в Болинброке осталось у Энни после посещения места ее рождения. Маленький, обшарпанный домик, некогда окрашенный в желтый цвет… Сколько раз воображение Энни рисовало эту улочку, на которой она родилась! Она оглядывала все вокруг восторженными глазами, когда они с Фил подходили к воротам.
– Я почти все так же себе и представляла, – призналась она. – Вот только жимолости под окном нет! Зато я вижу сирень у ворот и – да, так и есть! – муслиновые занавески на окнах. Как хорошо, что желтая краска все еще не сошла со стен этого дома!
Дверь открыла очень высокая женщина.
– Да, семейство Ширли проживало здесь лет двадцать назад, – кивнула она в ответ на вопрос Энни. – Они снимали эти апартаменты, и я их помню. Оба умерли от лихорадки один за другим, и это просто ужасно! У них остался ребенок… Думаю, и он давно умер. Он был довольно болезненным. Старый Томас с женой взяли его к себе, словно им своих ртов не хватало!
– Этот ребенок не умер, – сказала Энни, улыбаясь. – Он, вернее, она – перед вами!
– Что вы говорите! Да вы уже совсем взрослая! – воскликнула женщина с таким изумлением, как если бы ожидала увидеть перед собой все то же крошечное существо. Дайте-ка на вас посмотреть! Ну да, конечно! Сходство бросается в глаза. Вы – вылитая отец! У него были рыжие волосы. А от матери у вас – глаза и рот. Она была такая миниатюрная дамочка… Мой пострел посещал занятия, которые она вела в школе, и просто в нее влюбился. Ваших отца и матушку похоронили в одной могиле, и администрация школы сочла своим долгом поставить на ней надгробную плиту за их добросовестную службу. Так вы хотите зайти в дом?
– А вы позволите мне его осмотреть? – живо спросила Энни.
– Неужто нет! Проходите, если хотите. Это не займет много времени: здесь и смотреть-то нечего! Я все талдычу своему благоверному, чтоб пристроил новую кухню, но от этого увальня, пожалуй, дождешься… Вон там – гостиная, а наверху еще две комнатки. Идите, осмотрите все сами. Мне тут за ребенком нужно присматривать. Вы родились в восточной комнатке. Помнится, ваша матушка говорила мне, что очень любит смотреть, как восходит солнце. Вы как раз родились на восходе солнца, и первое, что увидела ваша мама, был его свет на вашем личике!
Энни, охваченная знакомым трепетом, поднялась по узкой лестнице в восточную комнатку. Для нее это место было священным. Здесь когда-то ее мама мечтала о материнском счастье; здесь, в благословенный час ее рождения, первые лучи восходящего, багрового солнца коснулись их двоих; и здесь отошла в мир иной она, – та, что дала ей жизнь… Энни благоговейно осматривала все в этой комнате. На глазах ее блестели слезы. Это была одна из тех драгоценных минут, которые, словно яркие вспышки, остаются в памяти навсегда.
– Подумать только, когда я родилась, моя мама была моложе, чем я сейчас! – прошептала Энни.
Когда девушка спустилась вниз, хозяйка дома встретила ее в холле. В руках она держала небольшой пыльный сверток, перевязанный мятой голубой ленточкой.
– Здесь старые письма, которые я обнаружила в кладовке наверху, когда снова сюда переехала, – сказала она. – Не знаю, что в них – так и не удосужилась их прочесть, но верхнее письмо адресовано Берте Уиллис, а именно так в девичестве звали вашу матушку!.. Возьмите, если хотите!
– О, спасибо вам огромное! – воскликнула Энни, в восторге прижимая к груди письма.
– И это все, что мы нашли в доме, – объяснила хозяйка. – Всю мебель продали, чтобы заплатить докторам, а жена Томаса забрала всю одежду вашей матушки и ее безделушки. Думаю, вскоре до них добрались эти маленькие сорванцы – ее детки. Насколько я их помню, они, как настоящие вандалы, крушили все вокруг себя. Эдакие жеребцы!
– У меня не было ни одной вещи, принадлежавшей моей матери, – в волнении произнесла Энни. – Я никогда, никогда не смогу отблагодарить вас за эти письма!
– Ну что вы! Да, а глаза ваши – в точности как у матери! Такие выразительные, говорящие… А отец ваш внешне особо ничем не выделялся, но человек он был прекрасный. Помню, о ваших родителях говорили, что они безумно любят друг друга. Бедняжки, недолго же они прожили вместе на белом свете! Но зато на их долю выпало редкое счастье – так любить! Они получили свое в этой жизни.
Энни поспешила домой. Ей не терпелось прочесть эти драгоценные письма. Но прежде она совершила еще одно паломничество. Расставшись с Фил, девушка посетила тот зеленый уголок старого Болинброкского кладбища, где покоились ее родители. Энни положила на их могилу белоснежные цветы, которые принесла с собой. Затем она вернулась в Маунт Холл и закрылась у себя в комнате, чтобы никто не помешал ей прикоснуться к страницам прошлого…
Примерно половина этих писем была написана ее отцом, а другая половина – матерью. Всего их было не много – не больше дюжины, – ибо Уолтер и Берта Ширли почти никогда не разлучались. Время не пощадило пожелтевшие, покрытые пылью страницы. Нет, они не мудрствовали лукаво, доверяя свои мысли и чувства бумаге! Каждая строчка в их посланиях дышала любовью и преданностью. Казалось, чувства этих двух влюбленных, которых давным-давно приняла в себя сырая земля, вдруг воскресли на страницах старых, полуистлевших писем.
Берта Ширли обладала особым талантом писать письма; мысли свои она облекала в изящные, отточенные фразы, и по ним, сохранившим очарование тех времен, можно было судить об утонченности натуры и ярко выраженной индивидуальности этой женщины. Письма были очень нежными, интимными, сокровенными… Но больше всего Энни растрогало одно письмо. В нем Берта Ширли сообщала мужу, который ненадолго уехал, что роды прошли удачно, и на свет появилась малышка – умнейшее, красивейшее, нежнейшее существо, – словом, одна такая на тысячу младенцев. Как молодая мать гордилась новорожденной, с какой нежностью она писала о ней!
«Наша девочка прекрасна, когда она спит, но она еще прекраснее, когда открывает свои глазки», – приписала в постскриптуме счастливая мать. Возможно, это была последняя строчка, которую она написала в этой жизни, ведь жить ей оставалось совсем недолго!
– Никогда не забуду этот чудесный день, – сказала Энни Фил, когда они встретились вечером. – Я ведь нашла своих родителей! Они ожили для меня в этих старых письмах! И я больше не сирота! У меня такое же чувство, как если бы между страниц старого фолианта я обнаружила душистые розы… минувших дней.
Глава 22. Весна и Энни возвращаются в Грин Гейблз
В кухне Грин Гейблз потрескивал огонь, и неровные тени плясали на стенах. Еще было слишком прохладно этими весенними вечерами. Через открытое окно, выходившее на восток, врывался целый мир звуков. Где-то вдали раздавались чуть приглушенные голоса. Марилла сидела у камина, по крайней мере, тело ее было здесь, но в мыслях она странствовала по дорогам прошлого, легкая и быстрая, как когда-то в молодые годы. Она поймала себя на том, что уже целый час предается воспоминаниям вместо того, чтобы продолжать вязать всякую всячину близнецам.