— Хочется — называйте, — позволил тот.
К тому времени он уже пришел в себя, и следует сказать, что в себе ему не понравилось. Было там как после погрома. Ничего себе будущее: не бомбежка — так облава, не облава — так дурацкий демарш трех малолетних отморозков.
— Извините! — сказал композитор. — Вас уже, наверное, достали… Но кроме шуток — очень похожи. Очень.
— Не было у Треплева сыновей, — буркнул Тиш, не поднимая головы.
Три незадачливых диверсанта сутулились каждый над своей чашкой и друг на друга не смотрели. Переживали позорный провал. Хуже всех приходилось Тихоне — опять подвел! Чуть не помер, самоубийца. Какой уж тут теракт! Не до теракта…
Зато Громовица — сияла. Подобное развитие событий совершенно ее устраивало.
— Верно, не было, — кивнул композитор, одобрительно взглянув на Тиша. — Закоренелый холостяк. Но мог ведь и на стороне соорудить…
— А вы что, встречались с Треплевым? — неприязненно осведомился Антон, хотя только что настрого запретил себе открывать рот. И так вон уже успел глупостей натворить сверх меры.
— Так… Пару раз…
— Это где же, позвольте узнать?
— У прапорщика Оболенского… за преферансом…
Звякнула ложечка. Гость выпрямил спину, всмотрелся.
— Иоганн Себастьяныч?
— Слушаю вас… — с готовностью откликнулся хозяин.
Но тот, кого хотелось назвать Антоновичем, онемел. Ошеломленно пошевелил губами — и снова уставился. Да никогда бы не узнал… Вот что, оказывается, делают с человеком какие-нибудь двадцать лет! Бывший карточный партнер заметно раздался вширь, массивное лицо обрюзгло, обрело не то львиные, не то обезьяньи черты, солидная проплешина обрамлена короткой седоватой бахромой.
— У вас грива была… — туповато вымолвил Антон.
— Была… — согласился композитор и с преувеличенной скорбью огладил обширную плешь. — Грива была… все было… Да вы, деточки, пейте чай, пейте…
Деточки совету не последовали — тоже изумленно драли глаза на Иоганна Себастьяновича. Ишь, с кем знакомство водил! На Антона не смотрел никто. И слава богу…
— Хорошо играл? — с трепетом спросил Тихуша.
— Треплев? Так… Ничего выдающегося. Хотя… Может, просто не в ударе был… Мы ж всего два раза пулю расписывали…
Улыбнулся, достал трубку — настоящую, не электронную. Раскурил неторопливо. Первый клуб дыма покрутился под люстрой, расточая аромат вишни, затем, подхваченный сквозняком, кинулся стремглав в ночное окно. К сверчкам и цикадам.
— Тем не менее, — продолжал Иоганн Себастьянович, перемежая речь вдумчивыми затяжками, — при всей мимолетности знакомства, вашему знаменитому двойнику, Антон, я обязан многим… В частности, нынешним своим благополучием…
— Вот как?..
— Да, представьте себе… Сразу после теракта стали искать сообщников. И что ж вы думаете? Загребли! Объявили правой его рукой, главой подполья…
— Вас?!
— Меня. А вот не садись в карты с кем попало…
— А Оболенский?
— Оболенский в своем амплуа… Он ведь тогда под трибунал угодил — за растрату и промотание… За месяц до событий оправдали, уволили к чертям из рядов, и уехал он к дочери в Торонто… А я, стало быть, отвечай за всех! Чувствую, вот-вот начнут допрашивать с пристрастием… Ну и какой мне смысл перечить?.. Да, говорю, глава… — Рассказчик выдержал паузу и с удовольствием оглядел приоткрытые рты гостей. — Пальцем не тронули!.. — победно сообщил он. — А самое-то забавное — тихушники тоже решили, будто я их глава! Раз в газетах написано, значит, глава… Что ж вы чай-то не пьете?
— Успеем, — заверил Антон. — Вы продолжайте…
— Да-с… — удовлетворенно молвил хозяин. — Раз глава, начали меня обхаживать.
— Тихушники?
— Нет. Контора… А что, говорят, если вы публично отречетесь и покаетесь? Обратите внимание, сдать подполье с потрохами даже не предлагали — видно, сдавать еще было нечего… Ага, думаю, это уже что-то конкретное… Нет, говорю, не отрекаются, любя… Так мы ж не задаром, говорят. Чего бы вы хотели?.. — Композитор пододвинул поближе мельхиоровую пепельницу и долго располагал в ней трубку — так, чтобы не упала набок. Установил, полюбовался, проводил глазами восходящую к потолку струйку дыма. — Ну я им условие: готов уйти из политики, если дадут возможность творить в свое удовольствие. И ведь не надули, как ни странно… дача, госзаказы, пиар…
— А вы не боитесь все это разглашать?
— Ну не будьте вы так наивны, Антон! Там, наверное, тоже не дурачки сидели. Какая им разница, тот я, не тот! Задача в чем? Чтобы публика поверила, будто подполье обезглавлено… Ну так попробуй не поверь, если мое отречение в ленте новостей! Таким вот, стало быть, манером я и попал из Савлов в Павлы, ни тем ни другим не будучи… Печенье берите…
— Спасибо… А что тихушники?
— Решили облить презрением. На здоровье, я не против…
— Отомстить не пытались?
— За что?
— Н-ну… вы ж говорите, они и впрямь поверили, будто вы…
— Пытались, но… Да вот как сегодня…
Три Тихона вновь нахохлились и уткнули носы в чашки.
— А отшибленные?
— А что отшибленные? Теперь это мои фанаты, моя финансовая опора…
Непрост, ох непрост был Иоганн Себастьянович. И тогда, за карточным столом, и сейчас, за обеденным. Глядя в карие с насмешливой искоркой глаза, Антон давно уже заподозрил, что узнан с первого взгляда и что композитор просто не желает посвящать посторонних в тайну их знакомства, потому и ограничивается намеками.
Если так, то побег, считай, удался… Себастьяныч наверняка все входы и выходы знает, связи у него…
— Стало быть, за вами теперь должок?
— Перед Треплевым? Да, конечно! Неоплатный, добавьте…
— Ну почему же обязательно неоплатный… — рискнул тонко намекнуть Антон — и вдруг насторожился.
Парадная дверь, судя по всему, никогда не запиралась, ходила в петлях бесшумно и охранных приспособлений не имела. Зато висячие ступени дубовых лестниц, несмотря на солидную свою толщину, гулко отзывались при каждом шаге: туп, туп, туп.
Так вот, судя по звукам, кто-то опять проник в особняк, причем явно не в одиночестве. Участники чаепития прислушались.
— Загонщики? — встревоженно предположил Антон.
— Это вряд ли, — успокоил его хозяин и снова взял трубку. Попыхтел, окутался дымком. — Всяк осмелившийся помешать моему творческому процессу… — Последние слова композитор сопроводил двусмысленной, чтобы не сказать бесстыдной, ухмылкой. — …немедленно будет объявлен в городе пособником тихушников. А это для отшибленных, вы уж мне поверьте, страшней всего… Нет, Антон, полагаю, к нам пожаловали с другой стороны баррикад…
В дверном проеме возник и почти полностью его занял квадратный сорокалетний блондин с выдающимся подбородком. Несколько долгих секунд он молча смотрел на чаевничающих, затем разомкнул уста.
— Добрый вечер, Иоганн Себастьянович, — сказал он.
Из-за плеча его выглянула еще одна физиономия столь же волевых очертаний.
— Милости просим, — приветливо откликнулся хозяин. — Поздненько вы…
Не отвечая, первый из пришедших сосредоточился на троице террористов. Под его взглядом тех повело и скорчило.
— Что, партизаны? Мало в прошлый раз показалось? — тихо-зловеще осведомился блондин. — Вы что творите?.. А тебя-то, Громовица, как сюда занесло?
— Вот… занесло… — нехотя отозвалась она.
Вопрошающий мельком покосился на Треплева, затем приостановил на нем взгляд и озадаченно нахмурился, словно бы припоминая, где они могли видеться раньше. Не вспомнил, досадливо мотнул головой и снова повернулся к Тихонам.
— Поссорить хотите? — процедил он. — Да если нам Иоганн Себастьянович из-за ваших проделок в укрытии откажет… Единственная тихая точка между первой и третьей резервацией! Ну-ка встали все — и на выход!..
— Ничего… подобного… — посапывая трубкой, объявил радушный хозяин. — Завернули ребята на огонек… чайку попить…
— На огонек?.. — Пришелец раздул ноздри. — А мы вот на шумок…
— Да это я сам по ошибке не ту кнопку нажал, — весело глядя на грозного блондина, объяснил композитор. — Далеко было слышно?
— Далеко…
— Чайку не желаете?
— Нет, спасибо… Значит, все в порядке, говорите?
— Абсолютно!
С огромным сомнением блондин оглядел обрывки скотча на пижаме добрейшего Иоганна Себастьяныча.
— Ну что ж… Коли так, то всего хорошего. А с вами… — Взор его снова стал беспощаден. — С вами, друзья, разговор еще предстоит… Нет, но как вам это понравится! — снова вскинулся он ни с того ни с сего, при этом обращаясь почему-то исключительно к Антону. — Два места в Думе обещали — тут бы удачу не спугнуть, лояльность свою доказать, а эти… Устроили, понимаешь, треплевщину! Шестидесятилетие отметить решили! Все могилы — в цветах, на пузе у каждого — портрет! Ну и какие после этого места в Думе?
Запнулся, насупился, крякнул. Оделил напоследок Антона Треплева все тем же озадаченным взором — и вышел.
«Туп, туп, туп…» — зазвучали ступени. Потом умолкли. Юные партизаны переглянулись и обреченно вздохнули. Надо полагать, в результате сегодняшней диверсии неприятностями они себя обеспечили на много дней вперед. Иоганн Себастьянович меланхолически выколотил содержимое трубки в мельхиоровую пепельницу.
— Кто это был? — поинтересовался Антон.
— Вице-мэр первой резервации… Большой интриган, учтите… Круто в гору идет. В Думу вон, сами слышали, пролезть намерен…
— В какую Думу?
Владелец особняка и окрестностей невольно покосился на гостя, наделенного столь странным чувством юмора.
— Дума у нас одна, — напомнил он. — Невеселая, правда, но Дума…
— А что ж это он сам в дозор ходит? Людей не хватает?
— Понятия не имею. Видимо, за людьми тоже глаз да глаз нужен… Однако засиделись мы с вами. Предлагаю ночлег. Располагайтесь кому где понравится. Особняк большой — места всем хватит…
Глава 5Ночные беседы
Не спалось. В стеклянную дверь лезла голая бесстыжая луна. Почему она такая большая? По идее, должна была уменьшиться. За год, говорят, удаляется от Земли на целый сантиметр. Двадцать лет — двадцать сантиметров, не шутка…