А ведь ты идиот, Антон Треплев! Сам-то хоть это понимаешь? Были у тебя другие варианты?.. Да были, были же!.. Явка с повинной, искреннее раскаяние… смягчающие обстоятельства… вред здоровью нанесен неумышленно…
Да, но чьему здоровью?!
И вспомнилась Антону давняя история. Жил в соседнем доме криминальный авторитет местного значения — Гоша. Вышел он однажды во двор — глядь, а на металлической стенке гаража выведено огромными буквами: «Гоша — пидор». Сперва глазам не поверил. А поверив, поднял всех своих бойцов и велел достать козла. Хоть из-под земли! Достали. И выяснилось, во-первых, что автору оскорбительной надписи лет четырнадцать, а во-вторых, в виду-то имелся совсем другой Гоша.
Однако виновному, поверьте, от этого легче не стало.
Вот и Антону Треплеву наверняка не стало бы…
Значит, правильно он сделал, что кинулся к Голокосту. Да, но квартира, дача, работа… А что взамен?
И захотелось взвыть в голос.
Обещанный Громовицей учебник напоминал прямоугольник толстого полиэтилена. Был он гибок, но при включении распрямлялся и твердел. В целом ничего мудреного — тот же планшет, причем довольно простенький в обращении. Экран светящийся, так что можно читать и в темноте.
Собственным портретом Треплев остался недоволен: похож-то похож, но уж больно мрачен. Гораздо мрачнее, чем на животах у трех Тихонов. Уголовник какой-то…
Текст под фотографией озадачивал диким количеством грамматических ошибок. Такое впечатление, что за канувшие два десятилетия успели провести реформу правописания, да и не одну…
С трудом продираясь сквозь невероятную орфографию, Антон одолел три первых абзаца. Фактический материал, как ни странно, почти соответствовал действительности. Единственное, к чему можно было придраться: пьяная выходка Треплева превратилась в тщательно спланированный теракт, а сам хулиган-одиночка обернулся руководителем подпольной организации. Его невесть откуда взявшиеся адепты поклялись любой ценой продолжить дело бесследно исчезнувшего лидера, по одним слухам покончившего с собой, как ниндзя, по другим — уничтоженного спецназом…
Об Иоганне Себастьяновиче и Оболенском — ни слова. Равно как и о Ефиме Григорьевиче Голокосте. Мелкая сошка…
Тоска нахлынула вновь. Назад дороги нет. Хочешь не хочешь, а придется выживать. И не где-нибудь, а именно здесь. И не когда-нибудь, а именно сейчас…
Не выключая, сунул учебник под подушку, отбросил махровую простыню, встал и вышел на балкон, если, конечно, можно так назвать огражденную резными перилами внешнюю галерею. В дальнем ее конце растопырились несколько плетеных кресел, а над ними всплывал просвеченный луной сгусток трубочного дыма.
Ночи в августе были все так же прохладны, как и двадцать лет назад. Антон приостановился, прикидывая, не вернуться ли за одеждой.
— Тут пледы есть… — негромко сказали ему из кресла.
Приблизился, принял из рук хозяина сложенный плед, развернул, накинул на плечи, сел напротив. Помолчали.
— Много чего стряслось? — хмуро спросил Антон.
— Когда?
— За последние двадцать лет… Войны, как понимаю, не было?
Иоганн Себастьянович ответил не сразу. Долго смотрел на собрата по бессоннице, потом затянулся и вновь выпустил в лунный свет дымного призрака.
— Так… Были по мелочи…
Голос его звучал почти равнодушно.
— Все не поверишь никак… — с горечью упрекнул Антон.
— Во что? — со скукой переспросил бывший карточный партнер. — В очередное воскрешение Треплева? Нет, конечно…
— Очередное?!
— Переигрываешь, — последовало замечание. — Тот же текст, но не так трагично… Поверь мне, выйдет естественней…
Антон задохнулся от злости.
— Кстати… — кое-как совладав с собой, сипло промолвил он. — Все хотел спросить… Компонастер — это кто?
Компонастером двадцать лет назад Оболенский дразнил за преферансом Иоганна Себастьяновича, и Треплев сильно надеялся, что давнее это словцо послужит чем-то вроде пароля. Не послужило.
— Согласно какому-то допотопному словарю, плохой композитор… — ничуть не смутившись, сообщил бывший носитель обидного прозвища. — Как насчет коньячка?
Что столик, за которым они теперь сидели, вполне себе сервирован, Треплев заметил еще издали. На круглой стеклянной столешнице помимо пепельницы располагались поцелованная луной вскрытая бутылка, блюдце с сыром, тонко нарезанный лимон, два приземистых фужера… Два. Стало быть, не в бессоннице дело. Стало быть, ждал.
— Так что вы там затеяли? — осведомился Иоганн Себастьянович, разливая. — Что-то грандиозное, я полагаю… раз уж до таких подробностей докопались…
— Где?
— В Конторе! Хитрите, хитрите… Сами себя перехитрите. Как всегда… Твое здоровье!
Машинально чокнувшись, Антон сделал чисто символический глоток и отставил свой фужер на толстое стекло столешницы.
— Короче! Что от меня требуется? — впрямую спросил плохой композитор. Глаз видно не было, но казалось, что смотрят они из залитых тенью впадин надменно и несколько презрительно. — Подтвердить второе пришествие? Или какое оно там по счету? Подтвержу… Только зачем так сложно? Облава эта, вторжение на частную территорию…
— У вас тут что, еще и самозванцы были?!
Иоганн Себастьянович лишь всхохотнул демонически.
— И позволь напомнить, — язвительно добавил он, — судьба их, как правило, оказывалась трагичной…
— Восемь могил Треплева? — холодея, догадался Антон. — Девятая — поддельная…
Хозяин не ответил. Откровенно ждал, когда гость перестанет валять дурака.
А тот с застывшей улыбкой проводил взглядом нечто мимолетное, напоминающее крохотный фосфоресцирующий геликоптер. Мельтеша прозрачными крылышками, оно вычертило над перилами сложный мерцающий зигзаг — и сгинуло.
— Это не тебя пасут? — внезапно поинтересовался композитор.
Антон очнулся.
— Ты о чем?
— О беспилотничке. — Последовал выразительный кивок в ту сторону, куда скрылась ночная летучая тварь. — Ну ясно… Пробуют на роль и все пишут?
Треплев встрепенулся, уставился в лунную мглу.
— Так это…
— Нашел кого спрашивать! Может, и впрямь насекомое… Тебе лучше знать! Их ведь сейчас один в один делают — поди отличи… Так какое у тебя задание? Убедить меня, что ты явившийся из прошлого Треплев? Убеждай…
— Кажется, бесполезно… — с горечью произнес Антон.
— Как это бесполезно? — возмутился собеседник. — Что значит бесполезно? Ты — профессионал!..
— Я — Антон Треплев…
— Во! — одобрил тот. — Уже лучше… Почти по Станиславскому… Итак?
К тому времени, когда Антон в общих чертах поведал Иоганну Себастьяновичу свою историю, бутылка опустела на четверть, а луна откатилась вверх и вправо.
Кажется, компонастер был не слишком очарован услышанным.
— Машина времени! — с неожиданной гадливостью выговорил он и скроил несколько гримас подряд. — Ну что за пошлость!..
Взял со стола кисет и вновь принялся набивать трубку.
— Не верю, — жестко объявил он. — И никто не поверит. Хотя… — прикинул, хмыкнул. — Нынче ведь народ такой…
— Народ… — сказал Треплев. — А ты?
— Я-то?.. — Иоганн Себастьянович запнулся, взглянул искоса. — Тебе это важно?
— Да.
Со вздохом отложил трубку. Раскуривать не стал.
— Как-то, знаешь, не определился еще. Пожалуй, ты и впрямь не из Конторы. Там бы до такой дури не додумались… Машина времени! Надо же…
— Хорошо, не из Конторы, — сказал Антон. — Откуда тогда?
— Как ни странно, это несущественно, — поразмыслив, отвечал Иоганн Себастьянович. — Возьмем, к примеру, меня. Ну не был я главой подполья, не был… И что? Разница-то в чем?
— И все-таки, Себастьяныч, пулю мы с тобой расписывали…
— Неплохо, неплохо… — довольно-таки равнодушно оценил Себастьяныч. — Учитывая, что опознать сейчас я никого не смогу…
— Ты ж вроде говорил, похож.
— На портрет — похож. А самого Треплева я видел всего два раза в жизни! Двадцать лет назад! Да я чаще в карты смотрел, чем на него…
«Вот выпью сейчас весь коньяк, — с угрозой подумал Антон, — и завалюсь спать…»
— Послушай! — сказал он вместо этого. — Но если разницы никакой, то чем тебе моя версия хуже других?
— Мне? — Композитор поднял брови. — Ну мне-то действительно без разницы… А вот тебе… Мальчик! — с неожиданной нежностью проговорил он. — Не знаю, псих ты или аферист, но самое страшное, что может случиться, пойми, — это если тебя действительно примут за воскресшего Треплева. Ты правда не связан с Конторой?
— Что за Контора? Контрразведка?
— Ну… не совсем… Но если ты с ней не связан, то защиты у тебя нет. Скажем, заинтересуется тобой тот же Джедаев…
— Он жив?.. — У Антона сел голос.
— Понятия не имею. Не интересовался. Почему бы и нет?
Вот об этом Треплев как-то не подумал! Когда Ефим Григорьевич Голокост спросил, на сколько точно лет в будущее, Антон брякнул: «На двадцать». Кретин!.. Что мешало сказать: «На пятьдесят»?
— Ну, допустим, скончался, — услышал он задумчивый голос композитора. — Время было… Но ведь наверняка оставил уйму родственников, наследников…
Ой, мама! То есть, отправься Антон на пятьдесят лет вперед, потомков Джедаева там неминуемо оказалось бы еще больше…
— Даже если они, — с безжалостной неторопливостью продолжал хозяин особняка и окрестностей, — за эти годы стали малость цивилизованней, охотников за головой Антона Треплева и без них, держу пари, хватит с избытком…
— Отшибленные?
— Не только.
— А кто еще? Тихушники? Им-то какой смысл?
— Прямой. Им знамя нужно! Икона! А ты на знамя годишься?
— Что посоветуешь? — угрюмо спросил Антон.
Иоганн Себастьянович хмыкнул, окинул критическим оком.
— Сделай пластическую операцию.
— А серьезно?
— Серьезней некуда…
Что-то стукнуло. Собутыльники обернулись. Возле стеклянной двери, той, что поближе, стояла и смотрела на них во все глаза Громовица. Неизвестно, давно ли она проснулась и много ли успела услышать, но в огромных лунных зрачках ее Антон увидел изумление, страх и восторг.