Сначала ему привиделось черт знает что, точнее — ничего не привиделось. Громоздились кругом серые глыбы мрака, ворочались, скрежетали, ревели. Словом, почти все то же, что наяву, только гораздо шумнее. Потом пригрезилось, будто никакая это была не бомбежка — и они со Стоеростиным пробудились после ночной грозы. Свежий воздух, ясное небо, мокрая трава. «Ну! — хотел сказать во сне Мурыгин. — Что я тебе вчера говорил? А ты: бомбят, бомбят…»
После чего и впрямь проснулся.
Воздух в укрытии, казалось, точно отдает недавней грозой, да и утро выдалось солнечное. Стоило однако, привстав с драного пледа, оглядеть окрестности — сделалось жутко. Дымящаяся роща, изломанный обугленный сад, разбросанная взрывами земля. Удивительно, но нигде ничего не горело, хотя копоти хватало с избытком.
Мурыгин содрогнулся и отвел глаза. Взгляд его упал на вскрытую консервную банку. Вылизана до блеска. А кошечки нет, кошечка ушла — должно быть, подалась к своим.
Затем обернулся к Стоеростину. Тот сидел и, сгорбившись, неотрывно смотрел на миску. Словно медитировал. Сергея Арсентьевича поразило выражение его лица — отрешенное, исполненное затаенной муки.
— Что?.. — шепотом спросил Мурыгин.
Костик очнулся, облизнул губы.
— Видишь?.. — обессиленно выговорил он.
Мурыгин взглянул. Обломанные вчера за ужином съедобные отростки скукожились, усохли. Исчез и родничок. От водицы на пне осталась жалкая лужица.
— Что?.. — беспомощно повторил Мурыгин.
— Завтрака не будет, — сказал Костик. Равнодушию, с которым он это произнес, не верилось.
— Ты думаешь… — Мурыгин не договорил.
— Суки!.. Суки!.. — В тихом голосе Стоеростина заклокотало бешенство. Сжал кулак, погрозил небесам. — Чем же мы вас так достали, а?.. Никуда от вас не денешься!..
Умолк. Потом встал, усмехнулся через силу.
— Вот почему кошке не следует жить дольше хозяина… — с ядовитой назидательностью изрек он.
— Может, он просто ушел?.. — жалко скривясь, предположил Мурыгин. — Достали — и ушел…
— Какая нам разница?
— Может… вернется еще…
Костик дернул плечом и вышел наружу. Мурыгин поспешил за ним. Легкие обожгло гарью. Отовсюду наплывали негромкие шумы: шелест, потрескивания, шорох — словно где-то неподалеку оползал по склону песок. Однако непривычные эти звуки воспринимались совершенно естественно. Они вполне соответствовали царящему вокруг хаосу. Другое потрясло Мурыгина: в изломанной роще орали вороны, а в голой кроне чудом уцелевшей яблони опять шла воробьиная разборка…
Растерянно оглянулся:
— Но… навесик-то выдержал…
— Навесик выдержал… — безрадостно отозвался Стоеростин.
— Погоди! А вдруг ему просто не до нас было? Вспомни, что тут творилось!.. Костик! Ну ты же сам сколько раз забывал жратвы дать коту…
В ответ Стоеростин скорчил такую гримасу, что могло показаться, будто он боится расплакаться.
Побрели по исковерканному пустырю. Пахло пожаром, металлом, смертью. И все вокруг изрыто воронками. Самая большая была подобна кратеру. Как будто метеоритом долбануло. Остановились на краю вынутой взрывом земли.
— А ты еще спрашивал вчера, за кого я: за нас или за них…
Мурыгин попытался собраться с мыслями, когда рыхлая земля под ногами шевельнулась, подалась вперед, под уклон. Торопливо отшагнули подальше — и внезапно ощутили знакомое ласковое касание. Будто огромный шершавый язык нежно лизнул их спины — прямо сквозь одежду.
Переглянулись, не веря.
— Ну слава богу… — выдохнул Костик. — Значит, не осиротели…
А грунт продолжал тем временем сползать в воронку. Нанесенная земле страшная рана затягивалась на глазах. Владелец участка исправлял причиненные за ночь повреждения.
— Может, помочь ему? — неуверенно предложил Сергей Арсентьевич.
— Сам справится…
Стало легче дышать. То ли потому что успокоились, то ли потому что из воздуха стремительно улетучивалась гарь. В роще прозвучала дробь дятла.
— А ну как снова бомбить начнут? — спохватился Мурыгин.
Костик вознес глаза к небу, словно ожидая немедленного повторения ночного кошмара, да так и застыл. Мурыгин запрокинул голову — и с ним приключилось то же самое.
Метрах в ста над землей хвостом вверх неподвижно висел исковерканный бомбардировщик. Такое впечатление, будто его сначала шваркнули оземь и лишь потом подвесили — в назидание прочим.
Чтобы впредь неповадно было.
Февраль — март 2011
Волгоград
Рассказы
Эпидемия
Не знай Егор Петрович, кем работает эта бесцветная худышка, все равно догадался бы с первого взгляда. Довольно редкая, однако еще встречающаяся в наших краях разновидность библиотекарши: хрупкая, невзрачная, пугливая. Лет до сорока — подросточек, после сорока — старушка. Зрелости у таких не бывает — цвести некогда. В кабинет она ступила, как ступают в прорубь.
— Прошу, садитесь… — предложил он с заранее утомленным видом. Разговор предстоял неприятный, но Егор Петрович привык к подобным беседам. Собственно, за тем его здесь и держали.
Села. Отважно устремила на чиновника слезливо-серые глаза. Сейчас, обмирая от страха, ринется в неравный бой за правду.
— Егор Петрович, — надтреснутым голосом начала она. — Вот нам запретили выписывать литературные журналы…
— Кто запретил?
— Вы!
— Ну, во-первых, не я, — поправил он с мягкой укоризной. — Было распоряжение председателя. А во-вторых, никто ничего не запрещал… Просто какой смысл их выписывать? Те же самые журналы выкладываются в интернете…
— А если у человека нет интернета?
— Ну как это нет? Интернет сейчас есть у всех.
— Не у всех! И не в том дело! У людей был повод лишний раз заглянуть в читальный зал!..
Вот ведь горе-то! Журналы им выписывать не дают! Да месяца через два стеклянный уголок старой девятиэтажки у вас вообще отнимут, и будет там офис Малозерова-младшего. Вполне естественно, если учесть, что культурой вот уже несколько дней как заведует Малозеров-старший, непосредственный начальник Егора Петровича.
А вам, милочка, всей библиотекой перебираться на улицу Обжимную-Крупносортную. Или еще дальше — в тупик Энтузиастов. Куда именно — пока не решили.
А вы — журналы…
— Город готовится к чемпионату, — напомнил он. — Сами видите, что в центре делается. Новые бордюры, плитка… дома обновляют. Естественно, приходится изыскивать средства, экономить на всем…
Судя по выражению слезливо-серых глаз, их обладательница решалась на подвиг. Решилась.
— А шторы? — самоубийственно спросила она.
— Шторы?.. — не понял Егор Петрович и невольно задержал взгляд на повешенных вчера шторах.
— Да, шторы! — Библиотекарша неумело повысила голос. — Областная администрация заказала шторы! И заплатила два миллиона шестьсот тысяч! А на журналы денег нет…
Егор Петрович нахмурился.
— Откуда вам известна сумма?
— В газете прочла!
«Вот суки…» — вяло подивился он про себя. Вслух же сказал:
— Н-ну… сами понимаете, решения областной администрации мы с вами тут обсуждать не вправе… Вы ко мне только по поводу журналов или еще есть проблемы?
Мог бы и не спрашивать. Разумеется, есть! Проблема на проблеме и проблемой погоняет. Честно говоря, обсуждать их не имело смысла — все они должны были решиться через пару месяцев в день переселения библиотеки на окраину. Но не скажешь же об этом прямо!
Поэтому Егор Петрович вел разговор чисто машинально, фразы выпекались сами собой, а он тем временем участливо разглядывал собеседницу.
Неужели эта лохушка до сих пор свято верит в то, чему ее учили в детстве? Бедняга. Да разве можно верить взрослым! Пора бы и самой повзрослеть… Вон педагоги — и те в рынок вписались… Хотя от школы даже сейчас кое-что зависит: куда подашься без аттестата? А такие вот реликты сохранились, пожалуй, исключительно в библиотечных заповедниках.
К подобным представителям вымирающего вида Егор Петрович, в зависимости от настроения, относился либо с сочувствием, либо с брезгливым недоумением. Несчастненькая. Честная. Можно даже сказать, истерически честная. А с другой стороны, что ей еще, кроме честности, остается? Всего остального она попросту лишена.
— Боюсь, ничем не могу помочь, — весьма своевременно выговорилась заключительная фраза. — Каждая копейка на счету…
Вроде бы ничего особенного не произнес, однако просительница вскочила. Слезливо-серые глаза обезумели. Стремительно подалась через стол к Егору Петровичу, схватила за руку, словно собираясь ее поцеловать, но не поцеловала — укусила. До крови.
Что было сильнее: изумление или боль — сказать трудно. Егор Петрович очумело смотрел на уязвленное женскими зубами запястье — и не верил в случившееся. Поднял глаза на отпрянувшую библиотекаршу. Видно было, что и она не верит.
Затем лицо ее исказилось… Нет, не исказилось — смялось от ужаса, и преступница опрометью метнулась прочь. В приемной возникла суматоха, что-то упало, обе двери тамбура остались распахнуты настежь.
В кабинет влетела встревоженная секретарша. Увидела кровь, ахнула.
— Что с вами, Егор Петрович?..
— Вот… тяпнула… — ошарашенно пожаловался он.
— Вас?! Я сейчас в охрану позвоню, пусть задержат!
— Не надо! — то ли приходя в себя, то ли пребывая еще в шоковом состоянии, остановил ее Егор Петрович. И добавил с нервным смешком: — Только теракта нам недоставало! Галочка… принесите что-нибудь из аптечки… перевязать…
Секретарша выпорхнула в приемную. Вернулась с лейкопластырем и перекисью водорода.
— Все равно надо позвонить! — возбужденно говорила она. — Это ненормальная! Ее в психушку надо… А вам — в медпункт!
— Никаких медпунктов, — угрюмо повелел Егор Петрович. — И давайте договоримся, Галочка… О том, что сейчас произошло, никому ни слова. Скандала нам не нужно… — осмотрел залепленный пластырем укус, поблагодарил за помощь.