Нет, это их не устраивает. Тошно им в современности. Подавай им Париж времен кардинала Ришелье. И не такой, каким он был на самом деле, вонючий и грязный, а романтический, киношный.
Впрочем, какое там кино? Выродились вконец! Ну ладно, книг не читают, телевизора не смотрят, но ведь и за компьютером не сидят, смартфона ни у кого в руках не увидишь! Вправит в глаза контактные линзы, нажмет кнопочку — и вот он уже в Париже… Ну не обязательно, конечно, в Париже. Про Париж я так часто вот почему: задел нечаянно плечом одного на улице — тот на дыбки:
— Вы толкнули меня, шевалье! — И вроде как за шпагу хватается, которой нет.
Не стоило бы, конечно, связываться — здоровый мужик, гораздо моложе меня, но уж больно обидно стало.
— Ты! — говорю. — Шевалье, твою мать!..
И давай его костерить по-стариковски! Всю родословную перебрал. Слушает с надменно-изумленным видом и в чем-то вроде сомневается. Дослушал, смягчился, кивнул свысока:
— Вполне удовлетворен вашими извинениями, шевалье. Но впредь будьте осмотрительнее.
И шествует дальше.
Стою как дурак, гляжу ему в спину. Словá, понятное дело, кончились.
Интересно, кем я ему привиделся? Русскоязычным гвардейцем кардинала или каким-нибудь лавочником Бонасье? Наверное, лавочником… Хотя нет. Раз шевалье — значит, дворянин.
Хорошо хоть, до рукопашной не дошло. Я потом выяснил: в случае причинения вреда здоровью (его здоровью, естественно) самому бы мне точно не поздоровилось. Виртуальный мир тоже считается теперь имуществом, а я, стало быть, на него посягнул.
Так и подмывает спросить: скажите, а умирать вы тоже будете виртуально?
Но что ж я все о плохом-то?
Заодно прояснилось и высветилось много чего приятного. В частности, семейная жизнь. Кончились наши терки, мир наступил. Оказывается, подслеповатость моя супругу просто бесила. Подслеповатость и упрямство. Честно говоря, на операцию я согласился только потому, что Ксюша мне уже плешь проела. Теперь счастлива. Расцвела. Помолодела. Кроме шуток — лет этак на десять.
— Ты мой ушастенький зайчик, — с нежностью сообщает она мне.
Давненько я ничего подобного от нее не слышал.
— Да цыпа ты моя! — с чувством отвечаю я ей.
Так вот и живем. Вроде как второй медовый месяц у нас.
А то, что вокруг сплошные виртуалы, лишь подчеркивает реальность наших отношений. При Ксюше я даже перестаю сердиться на своих сограждан, всеобщее безумие начинает казаться мне забавным и не более того.
Позавчера, например, подходит ко мне на улице некто с остекленелым взором. Извиняется, отводит в сторонку и спрашивает, понизив голос:
— Батя, который нынче год?
Глазом не сморгнув, отвечаю:
— Сто двадцать первый до Сотворения Мира.
Все равно ведь услышит не то, что сказано, а то, что ему динамики в уши подадут. А я не я, и внешность не моя — так, набор маркеров, по которым выстроено неведомое мне изображение.
— Число? Месяц? — продолжает допытываться он.
— Мартобря восемьдесят шестое.
Лицо его озаряется счастьем.
— Получилось… — выдыхает мечтательно. — А где завод Михельсона?
— Вон там. — Указываю на стоматологию.
Рассказал об этом Ксюше. Долго смеялись.
Нет, безумие, разумеется, не всеобщее — насчет всеобщего это я, каюсь, того… переборщил. Психически здоровых людей, обитающих исключительно в реале, осталось еще вполне достаточно. Есть с кем поговорить. Правда, такое ощущение, будто и с ними не все в порядке.
Пока ругаем виртуалов — полное единодушие. Иногда мне даже защищать приходится этих шибанутых — уж больно грубо о них отзываются. Именуют врушками (ВР), дурками (ДР), а то и вовсе неприлично.
Но едва речь заходит о настоящей сегодняшней жизни, я, право, теряюсь. И ее тоже, представьте, ругают. Чем недовольны?
Губернатор у них сволочь, депутаты взятки берут, материальные средства распилены, дороги не ремонтируются…
Да почему же не ремонтируются? Не знаю, как там насчет губернатора, депутатов и прочего, но дороги-то — вот они! Дороги, тротуары… Ну, может, на окраинах где-нибудь асфальт покоцан, а в центре-то все идеально.
Кажется порою, что собеседники мои лишь прикидываются вменяемыми, а сами тоже обитают в какой-то там дополненной реальности. Вернее, даже не в дополненной, а наоборот… Как бы это выразиться?.. В изъятой?..
Того нет, этого нет, все им плохо…
— Ты, главное, зайчик, не расстраивайся, — успокаивает меня Ксюша. — Обычные либерасты…
— Нет, погоди! — протестую я. — Это что ж получается? Кто не виртуал — тот либераст?
— А Вадик твой?
Да, действительно. Вот с Вадиком мы родственные души. Ровесники — оба молодые пенсионеры (это, представьте, такой официальный термин). Сидим на лавочке в сквере, у каждого — по банке пива. Небольшая измена принципам: оболочка банок выполнена с помощью ДР-технологий. Стоит вскрыть, оформление меняется — так что в руках у нас теперь отнюдь не алкоголь, а невинный тонизирующий напиток. С виду.
Полиция, во всяком случае, к нам ни разу еще не цеплялась.
— Я что, против мечтаний? — возмущается Вадик. — Мечтайте на здоровье! Но делайте это сами! А у них даже грезы покупные… Хорошо если на заказ! А в основном-то — типовой продукт, ширпотреб…
Подружились мы с ним мгновенно. Полмесяца назад увидел его в толпе и принял за полузабытого знакомого — такое у него было умное и приятное лицо.
— Все как всегда… — утешаю я, смакуя по глоточку холодное горьковатое пивко. — Взять кинематограф. Тоже ведь фабрика грез.
— Фабрика, — вынужден согласиться он. — Но там хотя бы присутствовала условность: вот ты — вот экран… А тут — полная иллюзия.
— Зато, говорят, наркотиков меньше потреблять стали.
Вздыхает, делает глоток.
— Так-то оно так… Хотя, знаешь, надо еще прикинуть, что вреднее…
Из боковой аллеи показывается полная дама в облегающем спортивном костюме. Хищно озирается, затем внезапно исчезает за ближайшей скамейкой. Не иначе секретный агент 000. Миссию выполняет, а то весь мир медным тазиком накроется. Интересно, где она сейчас? В Багдаде? В Чикаго? В Караганде?
— Ну вот тебе пример, — говорю я. — Видишь? За лавкой присела. Какая-никакая, а гимнастика. А то валялась бы на диване перед теликом. Так, глядишь, и вес сбросит…
Люблю иногда грешным делом противоречить сам себе. В данном случае — своему «альтер эго». Проверяю таким образом на прочность собственные взгляды.
Дама тем временем выскакивает из-за скамейки, дважды стреляет в нас из незримого пистолета с глушителем и, пригнувшись, семенит наискосок через центральную аллею. Мы с Вадимом, надо полагать, представляемся ей в данный момент парой трупов. Секретные агенты не промахиваются.
— Слушай, — задумчиво говорит Вадик. — А ведь мы в сумасшедшем доме…
Полностью с ним согласен. Но возразить все же необходимо, иначе наш спор выродится в беседу. А в беседе истина не рождается.
— Нет худа без добра, — замечаю беспечно. — Вот, скажем, попаданцы. Заказал он себе виртуалку начала девятнадцатого века. Будет учить Александра Первого самолеты строить — против Наполеона…
— А сам в самолетах ни бум-бум, — вставляет Вадим.
— Неважно. Главное, намерения-то у него — благие…
— Ага! А благими намерениями знаешь что вымощено?
— Знаю.
— Да чепуха это все… — брезгливо морщится Вадик. — Думаешь, он Александру Благословенному помочь хочет, хотя бы и понарошку? Или там исполнить священный долг перед виртуальным Отечеством? Он состояться хочет как личность! Здесь-то, в реале, у него ни фига не выходит… И не выйдет!
Единым махом он допивает пиво, и банка преображается: программа отработала — в руке теперь прежняя тара из-под слабоалкогольной продукции. Вадим приподнимается, выбрасывает улику в урну.
— По правде говоря, — озабоченно признается он, снова присаживаясь рядом, — меня беспокоит другое. Язык…
— В смысле?
— Ну вот смотри… — начинает он — и вдруг умолкает.
— Куда смотреть?
— А вон туда… — И Вадик кивает на приближающуюся к нашей скамейке молодую пару.
Идут в обнимку. Она крутит головой направо-налево, а он ей на что-то указывает свободной рукой. Такое впечатление, будто девушка впервые попала в некий музей, а юноша демонстрирует экспонаты.
— Тише! — предостерегает меня Вадим. — Слушай…
Я вслушиваюсь. Пара проходит мимо.
— Гля!.. — сыплются незрелые юношеские междометия. — Во!.. А?.. Нифигассе?..
Вид у девушки малость оторопелый.
— Вот и все, что требуется сейчас от языка, — выждав минуту, печально подытоживает Вадим.
— Позволь… Что это было? — спрашиваю я, глядя вслед странной парочке.
— Банку выброси, — советует он.
— А?.. — Смотрю на опустевшую и, стало быть, демаскированную банку. Да, лучше от нее избавиться, что я и делаю. — Ну так… все-таки?
— Кавалер подключил барышню к своей дополненной реальности, — холодно поясняет Вадим. — И не нужно никакого словесного общения. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать…
— Хм… — Я задумываюсь. — Слушай, но ведь к тому все шло! Чем рассказывать о чем-нибудь, проще сфоткать, отснять сюжет, потом показать… Да, ты прав. Скоро и говорить разучимся…
— Ну слава те господи! — слышится сварливый женский голос. — Хоть двое нормальных! А то кого ни встретишь — сам отдельно, башка отдельно!..
Вскидываем глаза и видим перед собою тетеньку весьма почтенного возраста и не весьма почтенной наружности — то, что во времена Антона Павловича Чехова именовалось словом «халда». Судя по всему, соскучилась по общению. Бесцеремонно плюхается на скамью, сотрясши ее до трубчатых опор, ибо весит изрядно.
— Я чего говорю-то?.. — воинственно обращается она к нам, причем так, словно мы тыщу лет с ней знакомы. — Повзбесились все! Ну молодежь — ладно, а старичье-то что творит, а?.. Выхожу сегодня из подъезда, гляжу: Марья сидит из двадцать третьей квартиры. Подсела к ней, говорю: «Ну что, Марья?..» А она мне в ответ, можете себе представить: «Бонжур, — говорит, — прынцесс! Что ж это вас, княжна, вчерась на ассамблее-то не было? Петр Алексеич, — говорит, — такого страх не любит! Будет вам, княжна, реприманд…» А?! — ядовито переспрашивает подсевшая. — Реприманд! Ничего себе?..