го кафе «Локи». Местечко уютное, насиженное, не шибко дорогое: матерчатый тент, деревянные стулья, кованая оградка и юный официант Митя, светловолосый и светлоглазый.
Вхожу под навес, подсаживаюсь за столик третьим, здороваюсь.
Петя отвечает мне благосклонным кивком, незнакомец — очумелым взором.
— Нет, но… — с запинкой говорит он, снова обращаясь к Пете. — Вы шутите, что ли?
— А вы? — любезно осведомляется тот.
— Но это доказанный факт! — вопит неизвестный (так, кстати, неизвестным и оставшийся — даже имени его не знаю). Могу лишь сказать, что мужчина в годах, дородный, хорошо одетый, мордень — значительная, солидная. Точнее, была таковой до знакомства с Петей.
С соседних столиков на нас оборачиваются, однако приятель мой по-прежнему величествен и невозмутим. Чуть откинутая голова, гордый абрис. Помнится, Марина Цветаева как-то сказала о Пастернаке, будто в профиль тот похож и на араба, и на его лошадь. Вот и Петя тоже.
— Разве я возражаю вам? — неспешно, с важной академической снисходительностью увещевает собеседника этот негодяй. — Я полностью с вами согласен… Вот вы говорите: заговор. Да, несомненно! Всемирный заговор. История сознательно искажается — в угоду нашим недоброхотам. Великую Китайскую стену, вы правы, на самом деле построили древние русичи. А рукопись… Напомните: о какой вы рукописи говорили?
— О Радзивилловой!
— Да-да, конечно, о Радзивилловой… Рукопись подделана.
— Даже знаю, кем именно, — не устояв, встреваю я. — Иваном Семеновичем Барковым, секретарем Ломоносова… Только вот не уверен, что сознательно. Он переводил ее в нетрезвом виде. Хотя, по правде сказать, в другом он и не бывал…
Петя смотрит на меня с веселым любопытством. Так профессор смотрит на извечного прогульщика-студента, давшего вдруг правильный ответ.
— Совершенно верно, — подтверждает он, словно бы дивясь неожиданным моим познаниям, хотя, держу пари, сам впервые обо всем об этом слышит.
— И надо еще выяснить, — добавляю я, — не Барков ли сочинил за Ломоносова все его оды. А также сатиры Кантемира…
Незнакомец легонько встряхивает головой, взор его малость проясняется.
— Вы не возражаете, — несколько даже заискивающе спрашивает он, — если я закажу… э-э… на троих…
Петя не возражает. Собственно, к этому он и вел.
И, что поразительно, никогда ни с кем не спорит. Чем несуразнее мысль, тем с бóльшим жаром он соглашается с нею, подхватывает, развивает — и так до тех пор, пока идиотизм отстаиваемой идеи не проступит окончательно, а носитель ее не впадет в ступор. А то и в бешенство.
У меня, к сожалению, все наоборот. Видимо, забыл повзрослеть. Как был заводным, так заводным и остался. Любая мелочь, любая глупость срывает меня с болтов: кидаюсь опровергать. Яростно, самозабвенно, до изнеможения.
Допустим, так:
— Вот вы электронную сигарету курите… — замечает благообразный сосед по купе. — А ведь это еще вреднее, чем настоящую…
Тон — надменно-снисходительный. Чувствуется, что человек владеет истиной в последней инстанции.
Немедля ощетиниваюсь:
— Чем вреднее?
— Вреднее.
— Чем именно?
— Точно вам говорю.
— Вот и давайте точно: чем вреднее?
— Вреднее.
Минута такого разговора — и можно показываться психиатру.
То ли дело Петечка!
— Это вы еще не все знаете… — горько усмехнулся бы он в ответ. — Представьте, с каждой затяжкой… — Выдохнул бы в доказательство клуб пара. — …озоновая дыра увеличивается… над полюсами… на ноль целых ноль-ноль тысячных…
— Да ладно вам…
— Ну вот вам и ладно!
— Так бросать надо!
— Не могу… — еще более скорбно признался бы Петя. — Видите колбочку? Там внутри наркотик. Синтетический. Затянешься разок — и все. И подсел…
— Вот как?..
— И если бы только это!
— А что еще?
Интересно, что бы он наплел ему еще? Возможно, шепнул бы по секрету, будто хитрое устройство передает каждое их слово через спутники прямиком в Госдеп США. А потом бы, наверное, прибавил: дескать, к стратегическим объектам с этой штуковиной лучше не подходить — взорвется. Слышали, небось? Взрываются…
Сколько раз я пытался перенять у Петечки это удивительное умение приумножать высказанную собеседником дурь, однако тщетно. Видимо, качество сие врожденное и с помощью упражнений его не разовьешь.
— Единственная ваша ошибка, — отечески ласково внушает Петр (к тому времени мы уже приняли на троих и закусили), — на мой взгляд, заключается в том, что вы… эм… необоснованно сужаете рамки заговора, ограничиваясь только одной научной дисциплиной. В то время как рамки эти гораздо шире. Вы же сами сказали, что заговор — всемирный, всеобщий… То есть география тоже искажена, причем ничуть не меньше, чем история. Вспомните! Вот вам с детства внушали совершенно нелепую мысль о существовании Атлантического океана…
Тут уже не только незнакомец, но и я вместе с ним приоткрываю рот и всматриваюсь с недоверием и тревогой в безукоризненно серьезное лицо Пети.
— Опять шутите?
— Опять не шучу.
— Я, между прочим, летел над ним однажды, — с уличающей улыбкой роняет собеседник. — Над Атлантическим океаном.
— Летели, согласен… Только вот над чем? Надо полагать, над бескрайними морскими просторами, так?.. И что? Там, внизу, на них было написано большими белыми буквами: «Атлантический океан»?
— Н-нет, но на картах-то…
— Карты подделаны.
— Кем?!
— Ну, естественно, географами.
Незнакомец смеется, однако смех его звучит несколько натянуто. Видно, что он из последних сил пытается сообразить, кто перед ним: шутник или сумасшедший.
Не удерживаюсь и вновь влезаю в беседу:
— А как же открытие Америки древними русичами? — задорно вопрошаю я. — Которое потом приписали викингам!..
И сам чувствую, что сфальшивил: вопрос мой звучит чересчур язвительно, чуть ли не ернически, портит все впечатление. Далеко мне, конечно, до Пети. Надо полагать, незримый узор на моих духовных чешуйках доверия публике не внушает, не завораживает как-то. Или же секрет заключается в том, что Петенька, в отличие от меня, отнюдь не морочит голову окружающим — они сами себе ее морочат, а он лишь всемерно способствует им в этом благородном занятии.
Наш оппонент смекает, что его попросту дурачат, готов понимающе осклабиться, и мой друг немедленно принимает меры — оделяет меня загадочным взглядом.
— А вот за это благодарите историков, — тихо-многозначительно произносит он, обращаясь ко мне, причем, заметьте, на «вы». — У них, кстати, с географами тесный контакт… полное взаимопонимание… Такая вот история с географией.
Слово, однако, не воробей — жертва сориентировалась, приняла правила игры и настроена теперь вполне иронически. Глядя на нее, я даже ощущаю чувство легкой зависти: быстро стервец смикитил. Чуткий. Я бы вот так не смог — давно бы уже сорвался.
— Значит, вы говорите: заговор?
— Это не я говорю, — холодно поправляет его Петя. — Это вы говорите.
— Нет, я насчет Атлантического океана…
— Я понимаю. Что вас в данном случае смущает?
— Заговор — против кого?
Это типичная Петечкина комбинация, наигранная не сегодня и не вчера: сейчас конспиролог начнет сам себе возражать, думая, что возражает нам. Петя не спешит с ответом — для начала оглядывает ближайшие столики. Убедившись, что никто на нас не смотрит, вновь поворачивается к собеседнику.
— Против вас, — негромко сообщает он.
Тот от неожиданности давится остатком бутерброда.
— Против меня лично?
— Да, — печально подтверждает Петя. — Против вас лично.
Незнакомец хмыкает и, размяв зачем-то мочку правого уха, повторяет заказ. Дурацкий наш разговор представляется бедняге все более забавным.
— Ну хорошо, — бодро соглашается он, пока светловолосый и светлоглазый официант Митя идет к стойке. — А кто тогда заговорщики?
— Все.
— Как это все? А я?
— Все, кроме вас.
— То есть и вы тоже в сговоре?
— Да, разумеется.
— Та-ак… — Он откидывается на деревянную спинку стула и с удовольствием нас созерцает. — Это уже интересно… То есть по-вашему выходит, что все люди… и вы, кстати, тоже… с чего-то вдруг решили заморочить мне голову?
— Ну, не совсем с чего-то… И не совсем вдруг…
— Нет, погодите! Вот учил я в школе географию… по картам…
— Так.
— А вы представляете, сколько это стоит — подделать и отпечатать одну-единственную географическую карту?
Блестяще! Значит, карту, по его мнению, изготовить слишком сложно, а Радзивиллову летопись — запросто!
— Прекрасно представляю. Добавьте сюда зарплату педагогам, ученым, пилотам лайнера, на котором вы летели…
— И все это только для того, чтобы убедить меня в существовании Атлантического океана?
— Да что океан!.. — морщится Петя. — Океан — так… деталь, мелочь…
Обрывает фразу, лицо его становится замкнутым, словно бы он и не говорил ничего. Это вернулся официант с тремя стопками и закуской. Петр выжидает, пока блондинистый Митя поставит принесенное на столик и удалится. Потом оживает вновь.
— Убедить вас в существовании мира в целом — вот задача.
Незнакомец смотрит на него с восхищением.
— Значит, вся экономика страны…
— Мира, — тихонько уточняет Петя.
— Ах даже мира? То есть вся мировая экономика задействована ради моей скромной персоны?
— А с чего вы решили, что ваша персона такая уж скромная?
Собеседник моргает. Он озадачен, но, пожалуй, что и польщен. Приятно, согласитесь, слышать о себе столь грандиозную ложь, пусть даже и высказанную не всерьез.
— Давайте выпьем, — предлагает он наконец.
— Только не залпом, — ставлю я условие. — А то надеремся — так и не услышим всей правды до конца.
На сей раз фраза у меня выпекается удачно, поскольку первая ее половина произнесена вполне искренне. Действительно, на спиртное сейчас лучше особо не налегать.