Наверное, Борегар задремал, надеясь, что кебмен постучит по двери, когда они приедут. В какой-то момент он вдруг почувствовал злость и пришел в себя – он привык доверять своим периодическим приступам раздражения. Несколько раз они спасали ему жизнь.
Кеб ехал по Коммершиал-роуд, но не восток, а на запад. В сторону Лаймхауса. До Борегара доносился запах доков. Заинтригованный Чарльз решил посмотреть, к чему это приведет, надеясь, что причина столь непредвиденного поворота событий кроется не в банальном желании кебмена убить или ограбить пассажира.
Борегар ослабил рычажок на рукоятке трости, из ножен выскочили несколько дюймов сияющего лезвия. Клинок свободно выскользнет наружу, если понадобится. Но это была всего лишь сталь.
Глава 9. Карпатский квартет
Прежде чем вернуться в Тойнби-холл, Женевьева зашла в паб напротив Спиталфилдз-маркет. Ее здесь хорошо знали, как и в любом шумном баре на Уайтчепел-роуд, которую в народе прозвали «Четвертью мили ужасов»[76]. Как показал опыт Анджелы Бердетт-Куттс[77], недостаточно сидеть в окружении душеспасительных трактатов и мыла в уютной церкви и ждать, пока туда придут падшие души, желая стать лучше. Реформатору необходимо самому познакомиться с наиболее отвратительными выгребными ямами пьянства и разврата. Конечно, по сравнению с марсельским борделем в 1786 году, дворцом в Санкт-Петербурге времен Екатерины Великой или замком Жиля де Рэ в 1437 году, паб «Десять колоколов»[78] будней ночью 1888 года больше напоминал кондитерскую «Компании газированного хлеба»[79]. Если бы проститутки увидели мисс Ди в прежние годы, когда превратности длинной жизни довели ее до тяжелых обстоятельств, то они пришли бы в немалое замешательство. Когда-то она выглядела так, что рядом с Полли Николс или Лулу Шон показалась бы посудомойкой на фоне герцогинь.
В раскаленном воздухе «Десяти колоколов» стояли густые запахи табака, пива и пролитой крови. Как только Женевьева вошла внутрь, клыки в верхней челюсти выскользнули из десенных ножен. Она крепко сжала губы, дыша через нос. Животные, привязанные под барной стойкой, скулили и пытались вырваться из кожаных ошейников. Вудбридж, трактирщик, обладатель похожего на бочонок живота, выволок свинью за ухо и дернул ее за голову: забился кран, вставленный животному в шею. Толстяк вычистил спекшуюся кровь и повернул ручку, пустив брызгающую струйку в стеклянную кружку. Нацеживая пинту, он перекидывался шутками на густом девонском диалекте с «новорожденным» носильщиком, работавшим на рынке. Женевьева прекрасно знала затхлый вкус свиной крови. Та сдерживала красную жажду, но не утоляла ее. Вампирша сглотнула слюну. Вот уже много ночей у нее не хватало времени и возможностей завести постоянного спутника. Работа отнимала столько сил, что питалась Женевьева редко и не слишком хорошо. За ней стояла мощь столетий, но даже старейшина не могла выйти за определенные границы. Ей нужен был добровольный партнер и вкус крови во рту.
Она знала большинство завсегдатаев если не по имени, то по крайней мере с виду. Роуз Майлетт[80], «теплая» проститутка, которая, по мнению Женевьевы, приходилась матерью Лили, надрезала палец перочинным ножом и сцеживала кровь в крохотные рюмки для джина, которые продавала по пенни за штуку. Сын Вудбриджа Джорджи, парень в фартуке, с заячьей губой и мягким лицом, бегал между столами, собирая пустые бокалы и вытирая оставшиеся от них мокрые круги. Джонни Тэйн[81], работавший сверхурочно с тех пор, как увидел, что Серебряный Нож оставил от Полли Николс, сидел за угловым столом с парочкой детективов, униформу которых скрывали твидовые пальто. Клиенты, как обычно, разбились по группкам: сезонные рабочие надеялись на рыночные перемены, солдаты и моряки искали девочек, а «новорожденные» жаждали кое-чего основательнее жидкой свинины.
Около стойки Кэти Эддоус жеманно улыбалась какому-то здоровяку, гладя его по волосам и прижимаясь щекой к массивному плечу. Она отвернулась от возможного клиента и помахала Женевьеве. Из-под повязки, скрывавшей руку, торчали одеревенелые распухшие пальцы. Будь у Дьёдонне больше времени, она бы занялась здоровьем проститутки прямо сейчас. Мик Риппер, точильщик ножей, славившийся репутацией лучшего трехпалого щипача во всем Лондоне, подошел к ухажеру Кэти, но, как только увидел его лицо, тут же отскочил, засунув руки глубоко в карманы.
– Вечер добрый, мисс Ди, – сказал Джорджи. – У нас тут сегодня такая толкучка.
– Я вижу, – ответила она. – Надеюсь, ты придешь в Тойнби-холл на новый курс лекций.
Парень явно засомневался, но улыбнулся:
– Если отец отпустит вечером. И если на улице будет безопасно ночью.
– В новом году, Джорджи, мистер Друитт утром станет вести занятия по математике. Ты из многообещающих юношей. Никогда не забывай о своем потенциале.
У парня был талант к цифрам: он легко запоминал детали и цены трех разных заказов одновременно. Такой дар, отточенный в классах Друитта, мог обеспечить ему положение. Джорджи имел возможность пойти по жизни дальше своего отца и стать лендлордом, а не трактирщиком.
Женевьева села за маленький столик одна и ничего не заказала. Она завернула сюда только для того, чтобы отсрочить возвращение в Холл. Там пришлось бы сообщить о ходе дознания Джеку Сьюарду, а сейчас ей просто не хотелось думать о последних минутах жизни Лулу Шон. Как только аккордеонист заунывно затянул «Маленькую желтую птичку»[82], несколько сентиментальных пьяниц попробовали – правда, с крайне незначительным успехом – вспомнить текст песни.
Женевьева тихо пробормотала про себя:
«Прощай, желтая пташка,
Я лучше брошу вызов морозу,
На студеном ветру,
Чем буду в клетке златой, на миру».
В паб грузно протопало несколько новых посетителей, вслед за ними в зал ворвался порыв холодного ветра. Посетители на мгновение замолкли, а потом загомонили с новой силой.
Вероятный кавалер Кэти отвернулся от стойки, грубо оттолкнув «новорожденную» прочь. Та опять повязала шаль вокруг покрытых коростами плеч и с достоинством ушла, хромая на сломанном каблуке. Мужчиной оказался Костаки, карпатец, присутствовавший на дознании. Трое вошедших были его приятелями, хмурыми представителями варварской породы, которых Влад Цепеш привез из своей горной родины и выпустил на волю в Лондоне. Женевьева узнала Эззелина фон Клатку, серолицего австрийца с короткострижеными волосами и черной бородой, густой, как мох, славившегося умением укрощать хищников.
Скрежеща нагрудниками доспехов, Костаки и фон Клатка обнялись, после чего принялись громко выкрикивать приветствия на немецком, любимом языке полукровок – Mittel Euroрäer, из которых состояла гвардия Дракулы. Костаки поприветствовал остальных, одного из них звали Мартином Кудой, и он был относительно молодым вампиром, недавно разменявшим свой первый век, а второй оказался графом Вардалеком, женственным и похожим на змею венгром, единственным среди собравшихся карпатцев, кто имел титул.
Вудбридж предложил посетителям отведать свиной крови, но фон Клатка лишь молча взглянул на него. Близкое окружение принца-консорта не одобряло, когда вместо людей в пищу употребляли животных. Гвардейцы вели себя так, что больше походили на офицеров оккупационной армии, напоминая Женевьеве то ли пруссаков, то ли монголов. Они маршировали, окруженные собственным высокомерием, снисходительно смотря как на «новорожденных», так и на «теплых».
Фон Клатка выбрал стол в центре зала и принялся сверлить взглядом двух моряков, пока те не решили уйти к стойке, оставив своих потрепанных спутниц. Рыцарь отпустил двух женщин, «новорожденную» и «теплую» проститутку без зубов, но позволил остаться последней, хладнокровной цыганке, которая с гордостью носила шрамы на шее.
Карпатцы непринужденно откинулись на спинки стульев. Они походили на внебрачных детей Бисмарка и Джеронимо[83]: блистали начищенными сапогами, бряцали тяжелыми мечами и выставляли напоказ пестрые трофеи, собранные за годы войн. На шее фон Клатки висел золотой шнур с высохшими кусками плоти. Женевьева догадалась, что это человеческие уши. Шлем Куды украшала волчья голова; щиток по краям окаймляли зубы, глазницы зверя были зашиты красной нитью, шкура с густой шерстью свисала до середины спины, а хвост едва не подметал пол.
Самой же выдающейся фигурой из компании казался Вардалек, его жакет представлял собой пухлое собрание складочек и оборочек, покрытое калейдоскопическим рисунком искорок и блесток. Толстый слой пудры на лице скрывал гноящуюся кожу. Круги румян, словно вампир недавно участвовал в представлении мимов, рдели на щеках, алый «лук Купидона»[84] был нарисован на губах, растянутых двухдюймовыми клыками. Его жесткие золотые волосы лежали изящно завитыми локонами, две одинаковые косички свисали с основания шеи крысиными хвостиками. Сегодня граф соизволил повеселиться, и остальные играли роль его эскорта в походе по борделям. Вардалек принадлежал к числу тех вампиров, что всегда волновались по поводу того, насколько близко они расположены к принцу-консорту, и любили говорить не только об очевидных узах кровной линии, но и о прямой династической связи. Даже в самом незначительном разговоре и по самому ничтожному поводу венгр упоминал королевскую персону не менее трех раз, причем всегда с насмешливыми присказками вроде «как я говорил Дракуле» или «как наш дорогой принц упомянул прошлой ночью».
Граф обозрел комнату и разразился тоненьким хихиканьем, прикрывая рот хрупкой ладошкой с зелеными ногтями, выступающей из облака кружев на запястье. Он прошептал что-то фон Клатке, тот плотоядно ухмыльнулся и махнул рукой Вудбриджу.