Глава 13. Тайны страсти
26 сентября
В Холле утром тихо. От восхода до того времени, что мы раньше называли ленчем, Уайтчепел спит. «Новорожденные» спешат в свои гробы. А «теплые» в этом районе никогда не любили солнце. Я оставляю Моррисону инструкции, чтобы меня не беспокоили, и уединяюсь в кабинете. Говорю, что веду записи. Я не лгу. Дневник – это привычка. Мы все так поступали. Джонатан Харкер, Мина Харкер, Ван Хелсинг. Даже Люси, со своим прекрасным почерком и ужасным правописанием, сочиняла длинные эпистолы. Профессор держал документацию в строгости. Историю пишут победители; Ван Хелсинг всегда хотел опубликовать наши записки через своего друга Стокера. Как и его враг, он был строителем империй; отчет об удачном излечении вампиризма с помощью научных средств в XIX веке добавил бы блеска его репутации. Сейчас же принц-консорт позаботился о том, чтобы стереть нашу версию событий: мой дневник погиб в перфлитском пожаре, а Ван Хелсинга помнят как нового Иуду.
Тогда враг был не принцем-консортом, а просто графом Дракулой. Он снизошел до нашей семьи, наносил удары снова и снова, пока мы не потерпели поражение и не побежали. У меня есть записки, вырезки, памятки, которые я держу здесь под замком. Полагаю, для моего последующего оправдания понадобится воссоздать первоначальную картину событий. Такую задачу я поставил перед собой в часы затишья.
Кто может сказать, когда это началось? Со смерти Дракулы? С его воскрешения? С планов против Британии? С ужасающих испытаний Харкера в трансильванском замке? С кораблекрушения «Димитрия», который выбросило на берег в Уитби с человеком, привязанным к рулевому колесу? Или, возможно, с первого взгляда графа на Люси? Мисс Люси Вестенра. Вестенра. Необыкновенная фамилия: она означает «свет Запада». Да, Люси. Для меня все началось именно тогда. С Люси Вестенра. С Люси. 24 мая 1885 года. Сейчас я едва могу поверить, что тот Джек Сьюард двадцати девяти лет, недавно назначенный смотрителем психиатрической лечебницы Перфлит, когда-то существовал. Те времена подернуты золотой дымкой, превратились в полузабытые лоскуты мальчишеских приключений и медицинских справочников. Тогда все заверяли, что меня ждет блестящая карьера: я изучал и наблюдал, путешествовал, имел высокопоставленных друзей. А потом мир изменился.
Я не верю, что по-настоящему любил Люси до ее отказа. Я достиг той точки в жизни, когда мужчина должен задуматься о женитьбе – и из всех знакомых мне женщин она более всего подходила для брака. Нас представил друг другу Арт. Тогда еще просто Артур Холмвуд, а не лорд Годалминг. Поначалу она показалась мне фривольной. Даже глупой. После многих дней, проведенных среди кричащих безумцев, обыкновенный вздор даже привлекал. Благодаря извилистым путям сложных разумов (мне по-прежнему кажется, что это грубая ошибка – считать сумасшедших недалекими) я счел идеалом девушку столь открытую и простую. В тот день я сделал ей предложение. В кармане у меня по какой-то причине оказался ланцет, и, кажется, я играл с ним, готовясь к решительному разговору. Заготовил речь – о том, как она мне дорога, хотя я столь мало ее знаю, – но, еще ничего не сказав, уже чувствовал, что никакой надежды нет. Люси принялась хихикать, потом скрыла смущение и удивление неестественными слезами. Я вытянул из нее признание, что ее сердце принадлежит другому, и сразу понял: меня опередил Арт. Она не назвала его имени, но сомнений не оставалось. Позже, в компании с Куинси Моррисом – невероятно, но тот тоже пал жертвой простодушия Люси – я целый вечер с трудом слушал лепет Холмвуда об их будущем счастье. Техасец оказался добрым и приличным человеком, хлопал Арта по спине за то, что тот оказался лучше, и все в таком духе. Глупая улыбка застыла у меня на лице. Я пил виски Куинси стакан за стаканом и оставался трезвым, тогда как у приятелей шутки становились все более хмельными. Люси тем временем уехала в Уитби, решив позлорадствовать над Миной. Она-то заполучила в сети будущего лорда Годалминга, тогда как ее лучшая подруга-учительница смогла приворожить лишь едва вступившего в должность стряпчего из Эксетера.
Я с головой погрузился в работу – обычное средство от разбитого сердца. Надеялся, что сделаю себе имя на истории несчастного Ренфилда. Открытие нового психического заболевания, зоофагии, вывело бы меня в ряд подающих надежды ученых. Разумеется, оценивая достоинства будущих женихов, высокородные леди до сих пор предпочитают наследный титул и незаслуженное богатство, а не исследование умственных расстройств с их неслыханными разновидностями. Тем летом я изучал странную логику Ренфилда, пока тот собирал урожай крохотных жизней. Поначалу он подражал детским стишкам: скармливал мух паукам, пауков – птицам, птиц – кошке. Последнюю он хотел съесть, тем самым поглотив всю собранную жизненную энергию разом. Замысел оказался неосуществимым, и Ренфилд стал пожирать все живое, попадавшееся ему под руку. Однажды он чуть не задохнулся, глотая перья. Моя монография стала обретать форму, когда я заметил еще одну одержимость, смешанную с зоофагией, – фиксацию на ветхом поместье, располагавшемся рядом с лечебницей. Сейчас любому туристу на грошовой экскурсии скажут, что Карфакс стал первым домом графа в Англии. Несколько раз Ренфилд совершал побег и устремлялся к церкви, бормоча о пришествии хозяина, спасении и раздаче наград. С некоторым разочарованием я предположил, что у пациента развилась самая обычная религиозная мания и тот придал давно покинутому дому некий сакральный смысл. Я фатально заблуждался. Граф поработил безумца, который стал орудием в его руках. Если бы не Ренфилд, не его проклятый укус, все могло повернуться иначе. Как говорил Франклин, «потому что в кузнице не было гвоздя…».
А в Уитби Люси заболела. Мы этого еще не знали, но Арта тоже опередили. В мире титулов валашский принц превосходит английского лорда. Граф, сойдя на берег с борта «Димитрия», увидел Люси и начал превращать ее в вампира. Без сомнения, слабая девушка была лишь рада его ухаживаниям. Во время осмотра, когда мисс Вестенра привезли в Лондон и Арт вызвал меня, я установил, что ее девственная плева повреждена, и посчитал Холмвуда настоящей свиньей, решив, что тот преждевременно воспользовался своими супружескими авансами. Поскитавшись по миру с будущим лордом Годалмингом, я не питал иллюзий относительно его отношения к непорочности. Теперь же я чувствую жалость к тому Арту, который так беспокоился из-за своей никчемной невесты. Как и его, меня выставил на посмешище свет Запада, подчинившийся тьме зверя с Востока.
Возможно, Люси действительно верила, что любит Арта. Но, похоже, даже до появления графа то было крайне легкомысленное чувство. Среди собранных Ван Хелсингом документов оказались и послания Люси. В них она изливала чувства Мине, которая старательно исправила ошибки подруги зелеными чернилами, о том самом дне, когда получила три предложения. Последнее оказалось от Куинси. Подозреваю, готовясь к речи, техасец сидел в гостиной Вестенра и хлюпал жевательным табаком, смущенный отсутствием плевательницы. Наверное, походил на настоящего тупого деревенщину. Люси потратила немало слов, лепеча от восторга, и значительно преувеличила количество происшествий в своей жизни, свободной от всякой работы, уместив события целой недели в один день. Она столь откровенно радуется этим трем предложениям, что едва упоминает в поспешном постскриптуме, кого из претендентов на свою руку все же решила облагодетельствовать.
Симптомы Люси, столь знакомые теперь, тогда сбивали с толку. Опасная анемия и сопровождающие ее физические изменения могли оказаться началом десятка различных болезней. Причинами ран на горле считали все подряд, от укола булавкой до укуса пчелы. Я послал за моим старым учителем, Ван Хелсингом из Амстердама; тот сразу поспешил в Англию и вынес диагноз, который долго держал при себе. Этим он причинил много вреда, хотя, признаюсь, каких-то три года назад мы едва бы поверили в чушь о вампирах. Но профессор совершил огромную ошибку, он с почти алхимической верой полагался на давно устаревшие народные байки, злоупотреблял цветками чеснока, причастными облатками, распятиями и святой водой. Если бы я тогда знал, что вампиризм – это скорее физическое, чем духовное состояние, то Люси бы и сейчас была не-мертва. Граф сам разделял – а возможно, до сих пор разделяет – многие из предубеждений своего врага.
Несмотря на старания Ван Хелсинга, переливания крови и религиозные атрибуты, мисс Вестенра умерла. Все умерли. Развратный отец Арта наконец скончался, передав сыну титул и, что удивительно, даже не промотав изрядную долю своего состояния. Коронер увез тело миссис Вестенра, а мать Люси после встречи с волком в спальне собственного дома так и не оправилась от испуга. Помню лиловый цвет ее лица. Опередив события, она изменила завещание и тоже оставила все имущество Холмвуду, что могло повлечь за собой крайне неловкую ситуацию, если бы тот, оскорбленный отношениями своей невесты с графом, расторг помолвку.
Совершенно ясно, что на какое-то время Люси по-настоящему умерла. Ван Хелсинг и я засвидетельствовали смерть. Надо признать, гибель, повлиявшая на разум девушки больше, чем обращение, вполне возможно, случилась не по вине графа, а из-за переливаний профессора. Процедура эта невероятно опасна. «Ланцет»[116] в прошлом году напечатал целую серию статей о крови, которая теперь стала предметом всепоглощающего интереса для каждого человека медицинской профессии. Молодой специалист предположил, что есть подкатегории крови и обычное переливание допустимо только между одинаковыми типами. Возможно, моя собственная кровь стала тем ядом, что убил Люси. Разумеется, теперь среди нас есть много тех, кто может перелить кровь в себя, не задумываясь о ее подвидах.
Какова бы ни была причина – а пристальное внимание графа едва ли положительно сказалось на ее самочувствии, – Люси умерла, ее похоронили в склепе Вестенра на кладбище Кингстед, рядом с Хэмпстед-Хит. Там она и проснулась, в гробу, «новорожденной», появившись в ночи призраком с Друри-лейн, и принялась охотиться за детьми, дабы удовлетворить свои новые аппетиты. Со слов Женевьевы я знаю, что можно превратиться из «теплого» в не-мертвог