о, минуя стадию подлинной смерти. В ее случае, по-видимому, обращение было постепенным. Влада Цепеша убили, похоронили и, говорят, обезглавили, но он все равно трансформировался после этого. Кровососы, принадлежащие к его кровной линии, обычно умирают перед изменением, но так происходит не всегда. Арт, насколько мне известно, не покидал сей бренный мир. Возможно, факт гибели важен для того, каким вампиром станет обернувшийся человек. Конечно, меняются все, но некоторые больше других, вернувшаяся Люси очень сильно отличалась от той, что ушла.
Спустя неделю после ее смерти мы пробрались в склеп девушки днем и осмотрели тело. Она как будто спала. Признаюсь, тогда Люси показалась мне еще красивее, чем прежде. Тривиальность, простота исчезли, сменившись некоей жестокостью, и эффект получился тревожаще чувственным. Позже, в тот день, когда она должна была выйти замуж, мы проследили за тем, как «новорожденная» возвращается в гроб. Она заигрывала с Артом и, возможно, даже слегка его укусила. Вспоминаю алый цвет ее губ и белизну зубов, силу стройного тела в хрупком саване. Почему-то обычно я вспоминаю именно вампиршу Люси, а не «теплую» девушку. Она была первой тварью, которую я увидел. Теперь-то все эти черты стали такими обычными – видимая вялость, соседствующая со всплесками змеиной скорости, неожиданное удлинение зубов и ногтей, характерное для красной жажды шипение, – но тогда, появившись в один миг, они ошеломляли. Иногда я вижу Люси в Женевьеве, с ее быстрой улыбкой и острыми клыками на верхней челюсти.
Утром 29-го числа мы поймали ее и уничтожили. Нашли в трансе, подобном смерти, который нисходит на «новорожденных» в дневные часы, когда их рот и губы еще запятнаны кровью. Все сделал Арт, вонзив в девушку кол. Я хирургически удалил голову. Ван Хелсинг заполнил рот чесноком. Отпилив верх кола, мы плотно запечатали ее внутренний свинцовый гроб и быстро забили деревянную крышку. Принц-консорт приказал эксгумировать останки Вестенра и перезахоронить их в Вестминстерском аббатстве. Табличка на ее могиле проклинает убийцу Ван Хелсинга, и, возможно, благодаря Арту, его сообщниками называют только Куинси и Харкера. Оба давно мертвы. Тогда профессор сказал нам: «Друзья мои, первый шаг сделан, самый мучительный шаг. Но впереди у нас – трудное дело: надо найти источник нашего горя и уничтожить его».
Глава 14. Пенни заявляет о себе
Он проснулся рано днем, сошел вниз позавтракать – кеджери[117] и кофе – и прочесть сегодняшние телеграммы, которые Бэйрстоу, его слуга, выложил на столик в гостиной. Единственным интересным оказалось неподписанное послание из четырех слов: «Не обращайте внимания на Пицера». Он предположил, что Круг Лаймхауса имел полные основания полагать, что недавно арестованный сапожник не связан с делом Серебряного Ножа. Ему также доставили посыльным из клуба «Диоген» копии полицейских отчетов и личных показаний свидетелей. Борегар просмотрел их все и не нашел ничего нового.
«Гэзетт» сообщила о «жестоком убийстве еще одной вампирской женщины рядом с Гейтсхэдом вчера», предсказывая, что это свежее зверство «всколыхнет в глубинке панику, которая уже начала затихать в Лондоне». В остальном материал оказался пустяковым – читая между строк, Борегар заподозрил, что «новорожденную» уничтожил муж, когда та воспротивилась его попыткам обратить детей в вампиров, – хотя газета и делала резонный вывод, что, скорее всего, не «кровожадный маньяк из Уайтчепела» двинулся на север, а «убийство в Биртли – это реакция на лондонские преступления. Один из неизбежных результатов широкой огласки – распространение эпидемии. Как новость о самоубийстве вызывает другое, так и описанные в прессе детали одного преступления повторяются в следующем. Даже чтение о том, как совершаются злодеяния, ведет к дурным поступкам»[118]. Результатом страха перед Серебряным Ножом стало опровержение всеобщей веры в то, что вампиров нельзя убить. Хоть серебро и превратилось в редкий металл, каждый мог заточить ножку от стола или трость и пронзить ею сердце «новорожденного». Женщину в Биртли уничтожили сломанной ручкой от метлы.
В газетах пестрели колонки в поддержку недавно опубликованного эдикта принца-консорта против «неестественного греха». Пока остальной мир двигался вперед, к двадцатому веку, Британия возвращалась к средневековой юридической системе. Будучи «теплым», Влад Цепеш столь живо преследовал обыкновенных воров, что, по преданиям, горожане спокойно оставляли золотые питьевые чаши у общественных колодцев. Также Дракула ревностно следил за тем, чтобы поезда ходили четко по расписанию; в «Таймс» напечатали заметку о назначении американского «новорожденного» по фамилии Джонс[119], дабы тот надзирал за исполнением прихоти главы государства. Принц-консорт купил себе личный поезд, «Летучий карпатец», и в «Панче» часто появлялись карикатуры, в которых супруг королевы, стоя в кабине паровоза, дергает за сирену и разгоняет пыхтящий котел.
В Индии гремели антивампирские бунты, и сэр Фрэнсис Варни восставших не щадил. Принц-консорт все еще любил колья, но его протеже предпочитал казнить виновников, как «теплых», так и не-мертвых, бросая их в ямы с огнем. Аборигенов-вампиров привязывали к дулам пушек и простреливали их покрытыми серебром осколками.
Из-за мыслей об Индии Чарльз отвлекся от газеты и посмотрел на фотографию Памелы в черной рамке, стоящую на камине. Его жена улыбалась на жарком солнце, одетая в белое муслиновое платье. Округлый живот из-за ребенка. Мгновение, вырванное из прошлого.
– Мисс Пенелопа, – объявил Бэйрстоу.
Борегар встал и поприветствовал свою невесту. Та ворвалась в гостиную, сдернула головной убор с кудрей и аккуратно сняла какую-то невидимую пылинку с чучела птицы, сидящей на полях шляпки. Мисс Чёрчвард была одета в некий наряд с круглыми рукавами и зауженной талией.
– Чарльз, ты все еще в домашнем платье, а сейчас уже почти три часа дня.
Она поцеловала его в щеку и тут же запричитала, как давно он не брился. Борегар попросил сделать еще кофе. Пенелопа села рядом с ним за стол и, словно приношение, водрузила шляпку на бумаги, машинально собрав их в аккуратную кучку. Застыв в столь странной позиции, чучело птицы выглядело изумленным.
– Я даже не уверена, соответствует ли приличиям то, что ты принимаешь меня в таком виде, – сказала она. – Мы еще не женаты.
– Дорогая моя, ты дала мне мало времени подумать о приличиях.
Она хмыкнула, не открыв рта, но нахмуриться не решилась. Иногда у нее получалось сохранять совершенно беспристрастное лицо.
– Как «Критерион»?
– Прекрасно, – ответила она, явно подразумевая противоположное. Уголки ее рта изогнулись вниз, и улыбка тут же превратилась в угрозу.
– Ты зла на меня?
– Думаю, у меня есть на это право, мой милый, – сказала Пенелопа, состроив обоснованную гримасу. – Мы договорились о прошлой ночи несколько недель назад. Ты знаешь, что она была важна для меня.
– Но мой долг…
– Я желала показать тебя нашим друзьям, всему обществу. А вместо этого испытала настоящее унижение.
– Едва ли Арт или Флоренс допустили бы подобное.
Бэйрстоу поставил на стол кофейный сервиз с керамическим кофейником, а не серебряным. Пенелопа налила себе чашку, потом добавила молока и сахара, ни на секунду не замолкая и критикуя его поведение:
– Лорд Годалминг был очарователен, как всегда. Нет, унижение, о котором я говорю, исходило от ужасного дяди Кейт.
– Диармида Рида? Газетчика?
Девушка отрывисто кивнула.
– Скорее злодея. Он имел наглость – на публике, прошу обратить внимание, – предположить, что видел тебя в компании полицейских в этом ужасном, гнусном, худшем районе города.
– Уайтчепеле?
Она глотнула горячего кофе.
– Именно в этом месте. Как абсурдно, как жестоко, как…
– Я боюсь, он прав. Думаю, я тоже видел Рида. Надо спросить, есть ли у него какие-то соображения касательно этого дела.
– Чарльз!
На горле Пенелопы запульсировала крохотная жилка. Она вернула чашку на стол, но оставила мизинец согнутым.
– Это не обвинение, Пенелопа. Я был в Уайтчепеле по делам клуба «Диоген».
– О, по их делам.
– Именно, а их дела, как ты знаешь, это дела королевы и ее министров.
– Я сомневаюсь, что безопасность империи и благополучие королевы хотя бы на толику продвинется, если ты будешь возиться с низшими классами, выискивая что-то на местах сенсационных жестокостей.
– Я не могу обсуждать свою работу даже с тобой. И ты знаешь об этом.
– Верно, – вздохнула она. – Чарльз, извини меня. Просто… знаешь, я горжусь тобой и думала, что заслужила право показать тебя обществу, почувствовать завистливые взгляды на моем кольце, позволить остальным сделать собственные умозаключения.
Ее гнев растаял, и она снова превратилась в нежную девушку, за которой он ухаживал. Памела тоже отличалась решительным характером. Он помнил, как покойная жена кнутом для лошадей отстегала капрала, который, как выяснилось, изнасиловал сестру бхисти[120]. Правда, сердилась она при виде реальных злодейств, причиненных другим людям, и не устраивала сцен из-за воображаемых интриг против нее самой.
– Я говорила с Артом.
У Борегара неприятно засосало в желудке. То был верный признак, что у Пенелопы созрел какой-то замысел.
– Это о Флоренс, – продолжила она. – Миссис Стокер. Мы должны оставить ее.
Чарльз был поражен.
– Что ты имеешь в виду? Она иногда кажется занудной, но желает только добра. Мы знаем ее много лет.
Он всегда считал Флоренс ближайшим союзником Пенелопы. Миссис Стокер очень искусно создавала обстоятельства, при которых парочки оставались наедине друг с другом, а предложения руки и сердца с легкостью вырывались на волю. Когда мать Пенелопы слегла от лихорадки, именно Флоренс настояла на том, что станет ухаживать за ней.