Пламя росло, пока не заполнило все поле зрения Пенелопы. Ее разум охватила лихорадка. В огне она увидела обнимающихся мужчину и женщину. Он был одет в вечерний костюм, а она – обнажена и окровавлена. Они походили на Чарльза и Памелу. Потом лик кузины превратился в отражение Пенелопы, а Чарльз обернулся Артом. Их обнимали языки пламени. Образ застыл на мгновение, а потом поплыл, пока лица призраков не лишились всяких знакомых черт. Они сгорели, смешались воедино, а из пепла возникло покрытое шерстью лицо с четырьмя глазами и двумя ртами. Оно росло, пока не поглотило девушку полностью.
«Пенелопа навсегда, навеки! – кричала она, будучи ребенком. – Долгой жизни Пенни».
Вокруг полыхал огонь…
…Дрожа, она проснулась. Все тело кололо, одежда скребла чувствительную кожу.
Пенелопа села и устроилась на диване. Память об обращении быстро увядала. Она ощупала шею и грудь, но так и не смогла найти даже следа ран, оставленных Артом.
Комната стала светлее, девушка видела углы, скрытые тенями. Цвет приобрел более тонкие оттенки. Пенелопа чуяла незнакомые запахи. Ароматы собственных телесных выделений били в нос, но не казались противными. Все чувства обострились. Язык вожделел новых вкусов. Пенелопа жаждала новых впечатлений.
Она встала и, не надев туфель, в одних чулках, мягко прошла прямо в ванную. Там, естественно, не было зеркала. Девушка избавилась от запачканных одежд и обтерлась скомканной нижней юбкой. Потом вымылась. В своей прежней жизни она никогда не была настолько обнаженной. Старая личность казалась сном. Теперь она «новорожденная». Она чистилась долго и тщательно, как кошка, а когда вышла из комнаты, поняла, что у нее нет одежды. Наряды ушедшей жизни стали ненужными, пропитанными бесполезной кровью.
В коридоре послышалось какое-то движение, и Пенелопа тут же встревожилась. Пробежалась языком по острым зубам. Дверь открылась, и в проем заглянуло худое лицо. Потрясенный ее наготой, слуга Арта сглотнул и ушел, щелкнув замком. Пенелопа рассмеялась. Согнув руки, подумала, не стоит ли ей выломать дверь и догнать этого человека. Она чувствовала запах его теплой крови.
– Фи-фай-фо-фут[187], – прошептала вампирша, голос громким эхом раздался в голове.
Довольно быстро Пенелопа нашла гардеробную Арта. Утренний костюм лежал наготове, ожидая хозяина. Раньше большой рост казался девушке помехой. Мать наставляла ее как можно чаще сидеть и не казаться выше мужчин, при этом всегда держа осанку. Теперь же собственное тело только радовало ее.
Пенелопа натянула рубаху Годалминга и застегнула ее на все пуговицы. Справилась с путаницей воротника и рукавов. Пальцы стали сноровистее и легко справлялись со всеми возникающими проблемами. Она отшвырнула в сторону нижнее белье и надела штаны, возясь с незнакомыми завязками. Одежда повисла на бедрах, и Пенелопа подтянула ее наверх, укоротив помочи, чтобы в промежности стало удобно. Потом нашла шейный платок и повязала его вокруг слишком большого воротника. Жилет и пальто завершили ансамбль. Босиком Пенелопа вернулась в комнату, где прошла обращение. Туфли стояли под диваном и все еще подходили по размеру. Она представила, что выглядит сейчас довольно дерзко, и ей стало интересно, как бы на нее посмотрел Чарльз, увидев в таком наряде.
Проведя рукой по волосам, вампирша задумалась о том, стоит ли выходить на улицу в таком не слишком пристойном виде. Но ее больше не заботило, что о ней подумают. Мертвую Пенелопу такое поведение потрясло бы до глубины души. Но мертвая Пенелопа была совершенно другой.
Она почувствовала резкий приступ жажды. Вкус крови Арта стоял во рту. Прошлой ночью он показался ей горьким и соленым. Теперь же Пенелопа находила его сладким и восхитительным. И необходимым. Что делать? Что делать?
Она не понимала, насколько хорошо справляется с новым положением. Но если Кейт Рид, которая раньше даже разлить чай не могла, не спросив совета у миссис Битон, смогла стать успешной вампиршей, то Пенелопу Завоевательницу трудности не отпугнут.
В прихожей девушка нашла накидку, подбитую красным шелком. Тяжелой та не казалась. Пенелопа попыталась надеть одну из шляп Арта на голову, но та соскользнула на уши, закрыв глаза. Подошла только мягкая клетчатая кепка с ушами. Она плохо сочеталась с остальным нарядом, но сошла на крайний случай. Некоторые вампирши стригли волосы коротко, как мужчины. Это стоило обдумать…
…Занимался рассвет. Вампирша решила отправиться домой и какое-то время не выходить на улицу. Может, даже отдохнуть в течение дня. Кейт говорила, что солнце способно навредить «новорожденным». Со вздохом Пенелопа осознала, что, скорее всего, ей придется войти в унизительное и возмутительное положение – разыскать мисс Рид и спросить совета о последствиях обращения.
Она вышла из дома, снаружи стоял густой туман. Еще вчера Пенелопа не смогла бы разглядеть сквозь серую пелену противоположную сторону Кадоган-сквер, теперь же различала вещи чуть лучше, хотя обновленное зрение было куда более приспособлено к темноте. Когда она смотрела на облака, скрывающие солнце, глаза жгло, поэтому девушка надвинула кепку поглубже, чтобы козырек отбрасывал тень на лицо.
– Мисс, мисс, – раздался голос. Из молочной пелены к ней подошла женщина, таща за собой двух маленьких детей.
Жажда снова накатила на Пенелопу – красная жажда, как ее называли вампиры: рот высох, зубы удлинились. В «теплой» жизни она никогда не испытывала ничего подобного. Это было всепоглощающее желание, естественный инстинкт – сродни необходимости дышать.
– Мисс…
Старуха, протянув руку, встала перед ней. Она носила невзрачную дамскую шляпку и потрепанную шаль.
– У вас жажда, мисс? – Женщина усмехнулась. Большая часть ее зубов отсутствовала, а дыхание отдавало смрадом. Пенелопа учуяла двадцать сортов самой разной грязи. Если бы у Фейджина была жена[188], то сутенерша походила бы на нее.
– За шесть пенсов вы можете отпить свою долю. Отведать какую-нибудь из моих прелестниц.
Нищенка взяла одну из них на руки. Ужасающе бледная девочка, с лицом и волосами, покрытыми коркой грязи, больше походила на мумию, крепко спеленатую длинным шарфом. Торговка обнажила тоненькую, покрытую струпьями шею ребенка, испещренную следами от укусов.
– Всего шесть пенсов, мисс.
Старуха вцепилась в горло девочки, соскребая запекшуюся кровь. На коже налились крохотные алые капли, но дитя не издало ни звука. Горячий, острый, всепроникающий запах впился в ноздри Пенелопы. Ее охватила жажда.
От близости детского тела Пенелопу на мгновение охватили сомнения. «Теплой» она никому не позволяла к себе прикасаться, особенно детям, после смерти Памелы поклявшись не поддаваться мужскому сластолюбию и не иметь детей. Со временем такой обет стал казаться откровенно ребячливым, правда, мысль о брачной ночи по-прежнему ее не привлекала. Эта сторона жизни имела мало общего с помолвкой. Но в том, что произошло у Пенелопы с Артом, присутствовало нечто большее, чем просто кормление или средство обращения, – чувственность, телесность, одновременно отталкивающая и возбуждающая, которая теперь казалась «новорожденной» приемлемой, даже желанной.
– Шесть пенсов, – напомнила женщина, но Пенелопа едва услышала ее, все внимание сосредоточив на шее ребенка.
С Годалмингом питье крови было неприятной необходимостью. Она почувствовала странное волнение, почти неотличимое от боли, когда он укусил ее. Когда же Пенелопа забирала его кровь, это показалось ей отвратительной и тяжкой необходимостью; но сейчас желание стало другим. Обращение что-то пробудило в Пенелопе. Как только она коснулась языком открытой раны, старая личность мисс Чёрчвард по-настоящему умерла. Кровь струйкой полилась в горло, и «новорожденная», в которую она превратилась, наконец проснулась.
Пенелопа решила стать вампиршей, так как считала это правильным. Она разозлилась на Чарльза из-за его флирта с тем существом, старейшиной, из-за его неудачи, что он не смог появиться и принести необходимые извинения. Он плохо обращался с «теплыми» женщинами, но, возможно, его отношение стало бы иным, если бы она обернулась. Все это сейчас казалось таким абсурдным.
Она сглотнула, чувствуя, как кровь проникает внутрь. Та не просто скользнула вниз по горлу, но вонзилась в десны, распространяясь по лицу. Пенелопа чувствовала, как алым соком наливаются щеки, пульсируют вены за ушами, наполняются глаза.
– Хватит, мисс. Вы ее прикончите. Будьте осторожны.
Женщина попыталась оттащить девочку, но Пенелопа отбросила нищенку прочь. Она еще не была удовлетворена. Хныканье ребенка стояло у нее в ушах, словно вампиршу подбадривала какая-то слабая свинья. Девочка хотела, чтобы ее осушили до конца, – так же, как Пенелопа нуждалась в ее крови…
…Наконец все кончилось. Сердце ребенка еще билось. Пенелопа положила дитя на тротуар. Другая девочка – сестра? – села около своей подруги и обняла ее.
– Шиллинг, – сказала женщина. – Вы взяли крови на шиллинг.
Пенелопа зашипела на сводничающую тварь, плюясь сквозь клыки. Будет легко вскрыть ее от живота до шеи. Для этого у нее есть когти.
– Шиллинг.
Старуха оказалась решительной. Пенелопа признала родственную душу. Они обе подчинялись нужде, превышавшей все иные соображения.
В переднем кармане девушка нашла часы на цепочке, вытащила их из жилета и бросила сутенерше. Та сжала кулак и поймала вещицу на лету, недоверчиво улыбнувшись.
– Спасибо большое, спасибо, мисс. Благодарю вас. Вы в любое время можете воспользоваться моими девочками. В любое время.
Пенелопа оставила женщину на Кадоган-сквер и ушла в туман, вновь обретенные жизненные силы электричеством бежали по венам. Внутри она была сильнее, чем когда-либо…
…Она знала путь в тумане. Чёрчварды жили недалеко, на Кавершэм-стрит. Казалось, сейчас только она одна из всего Лондона знала, куда идет, и могла найти дом с закрытыми глазами.