— Здрасте, — сказал Зубков.
— Привет. Заходи.
Костя прошел в кабинет начальника отдела снабжения. Дядя Юра закрыл за ним дверь. За столом сидели еще двое — Картошкин и Лобачевский. Оба они были журналистами, ветеранами «Новостей дня». Первый специализировался на экономической тематике, второй — на социальной.
— Присаживайся, — сказал Чуев, показывая на стул.
Костя взял стул за спинку и пододвинул его к столу. Картошкин достал закуску, завернутую в газету, Лобачевский — полупустую бутылку вина и три стакана. Дядя Юра достал из шкафчика четвертый стакан, поставил его на стол и сел в свое любимое кожаное кресло на крутящейся ноге. Картошкин развернул газету, Лобачевский разлил остатки вина по стаканам. На закуску были нарезанные толстыми ломтями сыр и тоненькими ломтиками суджук.
— И по какому поводу? — спросил Костя.
— Без повода, — ответил Лобачевский.
— Мы, Константин, когда собираемся втроем, чаще пьем для души, — добавил Картошкин.
— Алексеич на выходные к сестре в Грузию летал, — сказал Чуев. — Привез гостинчик, по паре бутылочек «Киндзмараули».
— Ну, господа… — сказал Картошкин, подняв стакан с вином. — Чтобы все у нас было и за это нам ничего не было. Выпили. Закусили.
— Так вот, — дожевывая сыр, продолжил прерванный разговор Лобачевский. — Человек по природе своей не является самим собой. То есть независимой, самостоятельной единицей. Он часть. Вселенной. Общества. Часть массы. Но в подсознании он осознает себя этой единицей. Он нуждается в сказках, посредством которых эта единица становится частью чего-то. Пусть даже это «что-то» существует лишь в вымысле. Телешоу — одна из таких сказок.
— Не могу с тобой до конца согласиться, Николай Алексеевич, — ответил Картошкин, медленно пережевывая суджук. — Человек — животное, но на очень высокой стадии развития… Согласен. То, что телевидение забивает мозги выдуманными и пустыми моральными ценностями… Согласен. Но нельзя грести все под одну гребенку. Человечеству нужна мечта. Она как надежда. Если нет надежды, жизнь теряет смысл. А то, что кто-то распорядился телевидением или вообще идеей сказки по своему усмотрению… Так это он мразь, а не сказочник, который придумал сказку. Убийство посредством бытового молотка или кухонного ножа происходит достаточно часто. Но никому и в голову не пришло продавать их по специальному разрешению. А то, что человек становится частью какого-то сообщества… еще первобытные люди объединялись, когда собирались охотиться на мамонта.
— Да, — сказал Лобачевский. — Согласен. Но! Тогда люди объединялись, чтобы добыть пищу, которую поодиночке не могли добыть. То есть объединение для действия. Сейчас же все происходит, как говорят в геометрии, от обратного. Объединение для бездействия.
Картошкин и Чуев переглянулись. Зубков с интересом слушал разговор и при этом не забывал наслаждаться вином.
— Ты что-нибудь понял? — спросил Картошкин.
— Смутно, — ответил Чуев. — Алексеич… а попроще?
— Хорошо, — сказал Лобачевский, открывая новую бутылку. — Попробуем с самого начала. Группа, а в нашем случае общество, может помочь человеку осознать себя равным среди подобных. Оно может дать слабому человеку мужество и достоинство, к чему слабый и стремится, объединяясь с такими же слабыми. Чтобы удержать общество в однажды определенной форме, на сцене появляются дары. Ну, скажем, в виде социальной помощи. Человек, принимая дары, очень быстро начинает воспринимать их как должное и при затруднении перестает добиваться чего-либо сам. Он требует, совершенно не задумываясь, что государство состоит из таких же, как он сам, граждан, которые так же, как и он, требуют и ничего не отдают. Из этого логично вытекает самый банальный социализм. Государство выступает рабовладельцем, по своему усмотрению раздающим блага, а гражданин — рабом, потребляющим их. Теперь тебе понятно? — спросил Лобачевский Картошкина.
— Нет истины, пока нет людей, готовых ее принять, — ответил Чуев. — Был у меня в юности приятель Мишка Абакумов. Так вот, он любил повторять: жила-была девочка, сама виноватая.
— Каждый человек имеет то правительство, которое он заслуживает, — монотонно процитировал Картошкин.
— Именно, — подтвердил Чуев. — Вспомни, что мы сделали в молодости, когда нам все это надоело. Я не вижу причины, оправдывающей бездействие сегодняшнего общества. То есть ее нет. А раз так, значит, общество это все устраивает. А раз его все устраивает…
Чуев замолчал в поиске более подходящего выражения. По его лицу было видно, что он знал, что сказать, но это вдруг вылетело у него из головы.
— Если ты женщина, сиди и грызи кость, — сказал Костя и отправил в рот ломтик сыра. Дядя Юра посмотрел на него.
— Что?.. — спросил Костя, перестав жевать, и чуть улыбнулся. — Старая чукотская поговорка.
— Да, — сказал Чуев, оставив надежду вспомнить свою мысль. — Суть именно та. Хочешь что-то изменить, так хотя бы попробуй. А если ты даже и не пытаешься, наверное, тебя все устраивает.
А я не собираюсь делать кого бы то ни было счастливым насильно. И вам не советую.
Сказав это, Чуев поднял стакан, приветствуя собеседников, и сделал глоток. Все сделали то же самое.
В дверь постучали. Лобачевский протянул руку к бутылке, Картошкин начал сворачивать газету с закуской.
— Это я, Моисей, — послышалось из-за двери.
Все угадали голос Михалыча и вернули все на прежнее место. Чуев поднялся со стула и быстро пошел к двери. Михалыч работал в газете плотником, слесарем, электриком, но для хороших людей оказывал еще одну маленькую, но очень важную услугу.
— Ну как? — спросил Чуев, выйдя в коридор и прикрыв за собой дверь.
— Держи, — ответил Михалыч.
— Сколько?
— Пока как всегда. В следующий раз на треть дороже.
— Завтра рассчитаемся.
Михалыч ушел, а Чуев вернулся в свой кабинет. Он просто светился от счастья.
— Вот тебе загадка для твоей диссертации, — сказал Картошкин, повернувшись к Лобачевскому. — Живет человек в желтом секторе, имеет карточку второго уровня и все, что в связи с этим полагается. А купив на черном рынке красную карточку, радуется как ребенок.
— Ну так!.. — сказал Чуев. — Я ее месяц ждал. Ну что, диссидент, составишь вечером компанию? — спросил он Костю. — А то что-то ты загрустил последнее время. Я тебе кое-что покажу. Отдохнем по полной программе. Ну как, едем?
— Куда? — спросил Костя, хотя был заранее согласен. Воодушевление дяди Юры его по крайней мере заинтриговало.
— К блядям… — ответил Лобачевский.
Чуев посмотрел на него укоризненно и, склонив голову набок, спокойно сказал:
— Вот ведь, Николай Алексеевич. Два высших образования у тебя, пятьдесят шесть лет прожил, про общественный строй докторскую написал, правда, защищаться не рискнул. А простой истины не знаешь. Проституция — это профессия, а блядство — это образ жизни.
— И мысли, — добавил Картошкин.
— И мысли, — подтвердил Чуев.
— Напротив газеты есть великолепный комбинат сексуального обслуживания, — сказал Зубков. — Чем тебя не устраивают проститутки в желтом секторе?
— Своими постными рожами. Задору в них нет. А цена запредельная. И правила поведения меня тоже не устраивают. Я не пионер в Музее Ленина.
— Цена, согласен, высоковата, — согласился Костя, — а вот насчет рож и задору… недалеко от твоего дома есть одно заведеньице… Накинь малость — они забудут про параграф сохранения семьи, и ты получишь по полной программе.
— Еще не хватало проститутке взятку давать, — возмутился дядя Юра. — Знаю я, о чем ты говоришь… шик там есть. И лоск… аж кровь в жилах стынет. Но там, куда я тебя отведу, она у тебя закипит. Ближе надо быть к народу, к традициям.
Костя не стал спорить о преимуществах и недостатках местных борделей. На вкус и цвет товарищей нет. И к чему спорить, все равно вечером все разъяснится. Решено было встретиться у дяди Юры в восемь.
Допив вино, все пошли в столовую. После обеда Зубков зашел к секретарю, взял открытое письмо Гуньдяева и поехал домой писать статью. Включив дома компьютер, Костя первым делом, как обычно, проверил, нет ли новой информации о Лене. Новостей не было. Зубков без настроения прочитал открытое письмо и за полтора часа написал статью. Сделав всю работу по дому, Костя легко поужинал и в назначенное время появился у дяди Юры. Чуев был уже одет, и через пять минут они вышли из подъезда.
— Привет, — сказала Наташа, столкнувшись с Костей нос к носу в дверях подъезда.
— Привет, — улыбнулся в ответ Костя.
— Куда это вы собрались?
— На экскурсию, — ответил дядя Юра и легонько подтолкнул Костю в спину.
Наташа еще раз улыбнулась и, пожелав приятных впечатлений, вошла в подъезд. Костя с дядей Юрой сели в машину и выехали со двора. По дороге дядя Юра расспрашивал Костю, как ему работается на новом месте, как вообще жизнь, как продвигаются отношения с Наташей. Костя отвечал односложно. Что все нормально, работа как работа, а главный редактор везде главный.
С Наташей же все несколько хуже, чем ему хотелось бы, но в последнее время наметился прогресс.
Еще не доехав до увеселительного заведения, Зубков услышал музыку, доносившуюся из распахнутых дверей под неоновой вывеской «Кабак». Среди откровенного автохлама и недорогих машин красного сектора Костя заметил два БМВ и один дорогой «Мерседес». Очевидно, не одни они приехали сюда с купленной красной карточкой. Зубков поставил машину на стоянку и следом за Чуевым вошел внутрь заведения. На входе два амбала проверили протянутую Чуевым красную карточку и только после этого пропустили посетителей внутрь.
Именно так и представлял себе Зубков провинциальный кабак конца восемнадцатого — начала девятнадцатого века. В сизой пелене табачного дыма, сгущавшегося под потолком, витал стойкий дух винного перегара. Три дородные красотки, стоя на большом дубовом столе, лихо отплясывали канкан под одобрительные аплодисменты и свист сидящих за тем же столом посетителей. Еще одна красотка на небольшой низкой сцене ловко перебирала ножками в такт простенькому мотивчику, размахивая направо и налево складками широкой юбки.